Сергей Аксентьев - Беспокойные дали

…С кормы донеслись звуки гитары и знакомая с курсантских времен песня:

— Идем, — схватил Андрей за руку и потянул за собой ничего не понимающую Марию.

Тепло девичьей ладони отозвалось в его душе давно забытым чувством восторга. Он порывисто повернулся к своей спутнице. В её расширенных от удивления глазах плясали, словно огни святого Эльма, игривые всполохи. На палевых щеках янтарным бисером играли восхитительные веснушки…

— Мария, отвернись, — с хохотом прокричал Андрей, иначе я начну объясняться тебе в испепеляющей душу любви…

— Не получится, — игриво погрозила она пальчиком, — уговор дороже денег!

А на корме самозабвенно пели:

…На маленькой прогулочной палубе, охваченной ажурным полукружьем сетчатого ограждения, в причудливых позах возлежали человек восемь девчонок и парней. Рюкзаки и палатки, разбросанные в беспорядке тут же, колоритно дополняли импровизированный цыганский бивуак. На кормовом планшире, восседал бородатый взъерошенный парень в лиловом с черными квадратами свитере, потертых джинсах и стоптанных сапогах с низкими голенищами. Закрыв глаза, он весь был во власти звучания струн.

Увидев Андрея и Машу, компания, не прерывая пения, приветственными жестами позвала их к себе, предлагая включиться в общее веселье. Бесшабашное чувство почти забытой курсантской вольницы кинуло Андрея к этим ребятам и он, на ходу подстраиваясь под их ритм, подхватил:

Компания с энтузиазмом поддержала:

…Веселая компания сошла в Парке Горького. Андрей долго махал им вслед, пока теплоходик не нырнул в холодную черноту пролета Каменного моста.

Вышли на Васильевском спуске. Поднялись к Красной площади. Солнце уже било из-за золоченых куполов Кремлевских храмов, разбрасывая окрест желто-малиновые брызги. В этот предвечерний час площадь была почти пуста. Гулко стучали каблучки Машиных сапожек по полированной брусчатке. Этот цокающий стук вдруг отчетливо напомнил ему промозглую ноябрьскую ночь шестьдесят первого года, когда они, участники парада, оказались невольными свидетелями поспешного перезахоронения Иосифа Виссарионовича Сталина…

Он огляделся. Ничего-то с тех пор здесь не изменилось. А вот за прошедшие годы в стране изменилось многое и к великому сожалению, совсем не в лучшую сторону.

Для большинства россиян жизнь стала безликой, бесцельной и примитивной.

На фоне нарастающего словоблудия политиков народ нищал, скудела казна. В межчеловеческом общении обесценивались некогда священные понятия: долг, порядочность, преданность делу, энтузиазм. Для подавляющего большинства сограждан все заботы и чаяния теперь сводились к поискам «нужных людей», «проталкиванию» чад и домочадцев на «хлебные» должности, «пробиванию» благ и привилегий, «доставанию» дефицитных вещей и продуктов. А дефицитом в ближних и дальних провинциях постепенно становилось всё. Теперь оттуда в столицу мчались переполненные согражданами-добытчиками поезда и самолеты. И волокли они в свои семейные гнезда из первопрестольной всё — от спичек, туалетной бумаги и вареной колбасы, до чешской облицовочной плитки, фарфоровых унитазов и консервов минтая…

…На углу возле ГУМа Андрей увидел цветочный ларек.

— Идем, — сказал он, взяв под руку свою спутницу, — я хочу подарить тебе цветы.

— Букетик ландышей и ещё, пожалуйста, — неожиданно вырвалось у него, — четыре гвоздики.

На недоуменный взгляд Марии, Андрей кивнул в сторону кремлевской стены:

— Гвоздики ему. Иосифу Виссарионовичу!

А потом Платонов проводил Машу на рижский поезд.

Маша долго махала ему из двери вагона. Андрей напряженно всматривался как в густеющих сумерках размывалось, исчезало её улыбающееся лицо… и на душе становилось тоскливо и беспокойно.

Пока Андрей безуспешно пытался дозвониться из автомата до Ильи, немногочисленные попутчики с прибывшего рейса разъехались. Привокзальная площадь была пуста. Дождь со снегом сёк лицо. Порывистый ветер гнал по мокрому асфальту бурую листву. Короткие октябрьские сумерки торопливо переходили в ночь, растворяя в чернильной мгле окружающие предметы.