Элизабет Гилберт - Последний романтик

Вот такие дела. Как видите, с этими утопическими идеями стоит лишь дать волю воображению – и понеслась.

И всё же выяснилось, что у мечтаний такого рода есть временной предел, и таковым оказался век девятнадцатый. Тысяча девятисотый год знаменовал собой не только исчезновение большинства американских утопических общин, но и конец разговоров о том, что хорошо бы купить землю где-нибудь в глуши и создать идеальное общество вместе с кучкой последователей. Виною тому было пришествие индустриального века, с которым связывают упадок американских нравов в целом. Массовое производство товаров, переход от аграрного хозяйства к урбанистической экономике, уменьшение числа ремесленников-одиночек – всё это постепенно уничтожало американскую идею самодостаточности. Всё сложнее было поверить, что один человек (или одна община, или, если угодно, одна фаланга) способен существовать отдельно от гигантской машины, какой стала Америка. Начала появляться система (или затягиваться петля, можно и так сказать). К концу века американская культура – крикливая, мощная, устоявшаяся, унифицированная и вездесущая – уже не пыталась измениться. Лишь в 1960-е годы американцам предстояло вновь найти в себе силы (или, если хотите, дойти до отчаяния) и предпринять новую попытку массового формирования утопических сообществ.

Безусловно, шестидесятые на самом деле начались в пятидесятые. Всё началось с движения битников, которое принесло с собой новую музыку, сомнения в оптимальности существующей общественной системы, серьезный интерес к экспериментам с наркотиками и сексом и в целом тенденцию противостояния общепринятому. К середине 1950-х годов старые романтические понятия XIX века о том, чтобы отделиться от развращающего влияния крупного общества, снова стали выглядеть привлекательно. Поэты, вроде Аллена Гинзберга (продолжатель дела Уолта Уитмена), и писатели, к примеру Джек Керуак (он называл себя «городским Торо»), взялись заново отыскать способ жить в Америке, не погрязая в бесконечном цикле «работа – производство – потребление; работа – производство – потребление…» (Керуак).

Битники часто вызывают ассоциации с городской жизнью, особенно с Сан-Франциско. Но поэты-битники придерживались классических идей XIX века, идей Тедди Рузвельта, и отвергали влияние города, делавшего из людей слабаков, и стремились к более тяжелым испытаниям, чтобы стать настоящими мужчинами. В начале 1960-х поэт Лью Уэлч бросил престижную работу редактора в Чикаго и стал отшельником, поселившись у подножия гор Сьерра. Джек Керуак в юности работал в Национальном лесничестве, сидя на пожарной вышке в горах Каскейд. (Он также служил на торговом судне и был кондуктором на Южно-Тихоокеанской железной дороге.) Аллен Гинзберг и поэт Гари Снайдер в 1940-х и 1950-х, соответственно, были матросами. («Мне пришлось поработать в самых разных сферах, – говорил Снайдер. – Горжусь тем, что девять месяцев отслужил на танкере в открытом океане, и никто даже не догадался, что я учился в колледже».)

Битники разочаровались в отупляющих потребительских ценностях современной Америки и считали дикую природу и физический труд хорошим способом «разогнать кровь», как говорил Керуак. За спасением снова отправились на фронтир. К середине 1960-х годов эти идеи всё больше распространялись среди американской молодежи. Одни только романы Керуака вдохновили бесчисленное количество юношей отправиться в путешествие по стране навстречу судьбе, но и «Уолден» – давно забытое произведение, восхваляющее природу и нонконформизм, – в то время был открыт заново, равно как и эссе великого натуралиста XIX века Джона Мьюира. Назревала контркультурная революция, и на волне движения сопротивления, как свойственно, родились новые утопии.

С 1965-го по 1975-й десятки тысяч молодых американцев опробовали на себе жизнь в экспериментальных идеалистических коммунах. Жизнь в этих коммунах выглядела красочной и экзотичной, в отличие от утопических общин XIX века. Большинство коммун быстро потерпели крах – порой до абсурда быстро, – хотя идеалистическим представлениям их основателей трудно не симпатизировать.

Среди таких коммун был знаменитый Дроп-Сити в Колорадо, детище безумных художников-хиппи, которым нравилось жить бедно. Они строили дома из бутылочных пробок и брезента (я не шучу), и их недолговечная утопия проходила на фоне «разнообразной барабанной музыки, колокольчиков, звона, бренчания и мантр». Основатели Дроп-Сити до такой степени презирали какие бы то ни было правила и суждения, что принимали в свою общину всех и вся. Поэтому в конце концов коммуна превратилась в притон наркоманов и жутких байкерских шаек. Та же судьба постигла добряков калифорнийцев из Горда-Маунтин, которые основали открытую общину в 1962 году, понадеявшись, что их приветственная политика привлечет множество художников и мечтателей. Вместо этого в 1968-м коммуну пришлось закрыть, так как ее оккупировали наркоманы, беспризорники, беглые арестанты и уголовники.