Иэн Макьюэн - Солнечная

– Нет.

– Понимаете, мы не должны брать на себя роли, навязанные нам и написанные другими, когда…

Биэрд сделал еще один шаг вперед. Он ни секунды не думал, что дело дойдет до рукопашной, но был не прочь произвести впечатление, что он так думает.

– Что вы делаете в моем доме?

Деревенский выговор, казалось в ту минуту, как нельзя лучше подходил для специфического вида мольбы. Таким тоном, наверное, арендаторы упрашивали помещика снизить арендную плату в неурожайный год.

– Понимаете, я хотел допить кофе, одеться, причесаться и уйти. Собирался запереть дверь снаружи на оба замка, как мне было сказано, и опустить ключ в почтовый ящик. Если бы вы не вернулись до срока, не было бы никакого…

– Я спрашиваю: что вы делаете в моем доме?

Снова воспользовавшись ладонями – разведя их жестом беспомощной откровенности, Олдос сказал:

– Я ужинал с Патрицией и остался на ночь. Слушайте, профессор Биэрд, могу я быть откровенным?

Он помолчал, словно в самом деле ждал ответа. Не получив его, продолжал:

– Мы оба ценим рациональность. На ней держится наша с вами профессия. Мы не должны отдаваться во власть эмоций, не соответствующих реальному положению дел. Мы оба знаем, что ваш брак распался. Формально вы и Патриция муж и жена, но вы даже не разговариваете, и очень давно, и вот вы готовы играть роль пострадавшей стороны, разъяренного мужа, поймавшего любовника жены с поличным – хотя, наверное, уже собрались выезжать. Такое у Патриции впечатление, и таково, несомненно, ее желание.

Биэрд ждал, что он скажет дальше.

– Профессор Биэрд, я что хочу сказать – жаль, вы не позволили называть вас Майклом – мы должны отбросить гнев и обиды, мы можем разобраться в этом эффективно и можем даже быть друзьями.

– Понимаю. – Вопрос, который он задал теперь Олдосу, родился неожиданно, и, задавая его, Биэрд думал, что обескуражит Олдоса или, по крайней мере, себе даст время подумать. – А как же Родни Тарпин? Он куда делся?

Олдос убедительно изобразил человека, притворяющегося невозмутимым. Он еще раз медленно развязал и завязал пояс на халате Биэрда.

– Я не боюсь Тарпина. И я записал два его телефонных звонка, а его открытка сейчас находится в полиции. Он маньяк, но, по крайней мере, не скрывает этого.

Биэрд сказал:

– Он ударил Патрицию.

– Это не лезет ни в какие ворота! – воскликнул молодой человек, обрадовавшись возможности встать на сторону профессора. – Как он мог так поступить с такой красивой женщиной?

– И на меня напал. Он ударил меня по лицу.

– Ему место в тюрьме.

– Теперь хотя бы он займется вами, а не мной. Полиция предложила вам защиту?

– Да понимаете, они сказали, что сейчас у них довольно много дел.

Желание наказать разлилось по Биэрду теплом, чем-то даже похожим на любовь. Он сказал:

– Думаю, он намерен убить вас. На вашем месте я ходил бы с ножом, хотя ваша судьба не так уж меня волнует.

Несмотря на старания Биэрда, Олдос не выказывал страха перед Тарпином. Он ответил просто:

– Он меня не пугает, профессор.

– И полагаю, Патриция сказала ему, где вы работаете… то есть работали.

Хладнокровие молодого человека вмиг улетучилось. Он опять был просителем, над которым нависла угроза увольнения.

– Но послушайте, профессор Биэрд. Это уже чересчур. Давайте вернемся к центральному вопросу. Рациональность…

– Спать с женой начальника, – сказал Биэрд, – глубоко иррационально.

– Все гораздо глубже, правда. Я был глуп, я знаю, мне еще многому надо научиться. Но я говорю… я говорю о субстрате логики, без которой невозможны…

Биэрд громко рассмеялся. Субстрате! Олдос походил сейчас на шахматиста, который отчаянно пытается вырваться из матовой сети. Биэрд не мог вспомнить конкретного случая, но он сам бывал в таком положении, наверное, перед разгневанной женой, когда последнее оправдание отметено, и тогда, в порыве внезапного вдохновения, блестящим умственным финтом, ходом коня в одиннадцатом измерении, он вырывался из плоского мира общепринятой игры. Да, он уважал субстрат всемогущей логики. Он продолжал слушать. Олдос взволнованно говорил:

– Три недели назад я случайно подслушал, как вы говорили кому-то из нашей группы, что, не считая общей теории относительности, уравнение Дирака – самый красивый артефакт за всю историю нашей цивилизации. Я не согласен. Вы себя умаляете. Ничто не может сравниться с Сопряжением, раскрывшим природу фотоэлектричества, – ни по изяществу, ни по глубине проникновения, профессор Биэрд. Все благоговеют перед ним. Но никто не взглянул на него с точки зрения прикладной науки и критических изменений климата. А я задумался, я увидел его потенциал в отношении фотосинтеза. По сути, никто не понимает в деталях, как работает растение, хотя делают вид, что понимают. Никто не понимает, каким образом фотоны преобразуются в химическую энергию с такой эффективностью. Классическая физика не может этого объяснить. Разговоры об электронном переносе – вздор, они ничего не объясняют. Как обычный лист передает энергию из одной молекулярной системы в другую, это нельзя назвать ничем иным, как чудом. Но в том-то и дело: Сопряжение объясняет его. Квантовая когерентность – ключ к эффективности; понимаете, система опробует все энергетические каналы одновременно. И при том, в каком направлении развиваются нанотехнологии, с помощью новых материалов мы сможем скопировать эти процессы, научимся дешево расщеплять воду и хранить водород для домашних и промышленных нужд. Прекрасно. Но кто я? Никто. Я хочу показать вам мои наметки и знаю, когда вы их увидите, они вас увлекут. К вам прислушаются. Квантовая когерентность в фотосинтезе – не новость, но теперь мы знаем, где смотреть и на что. Вы могли бы руководить исследованиями, могли бы добыть финансирование для прототипа. Это слишком важно, упустить нельзя, это наше будущее, будущее всего мира на кону, поэтому мы не можем позволить себе быть врагами.