Александр Иванченко - Автопортрет с догом

— Уважаю.

— А то есть некоторые, которые его не понимают… А это, как я уже сказала, храм Большого Вознесения — знаете, чем он знаменит? — в нем венчался Александр Сергеевич Пушкин со своей Натали… Любите его? Вы знаете, когда он венчался, церковь была еще в лесах… Любите?

— Вы так официально: «А. С. Пушкин».

— Да, я обожаю его. Благоговею перед ним. Великий поэт. Великий человек.

— Солнце русской поэзии?

Она упрямо мотнула головой:

— Не смейтесь. Это вам не простится. Никому не простится, кто поднимет руку на него. Никому.

— Да вот Дантесу же простилось. Ничего, говорят, пожил.

— Я вам сказала: никому! Не смейте говорить о нем в таком тоне! — она оттолкнула меня, сверкнув на меня глазами. Я удивился: она что, истеричка?

— Да бог с вами, чего вы? Я просто так.

— Значит, вы его не любите? — разочарованно вздохнула она. — Значит, нет.

Мы медленно спускались по бульвару. Ее знобило. Она молчала. Молчал и я.

— Значит, нет, да?! — резко остановилась вдруг она, выдернув свою руку из-под моей. — Не ожидала этого от вас!

Ну и ну. Она меня не покусает?

— Да как вам сказать… — сказал я, приискивая слова. — Немного признаю. Не отрицаю то есть. Писал, конечно. Но ни великим поэтом, ни тем более великим человеком, извините, не считаю. Глубины — увы.

— Глубины ему… Что вы во всем этом понимаете? — Она грустно посмотрела на меня и снова взяла меня под руку, даже немного доверчиво прижала ее к себе, как бы отменяя только что ею сказанное. Опять меня поразила ее эмоциональная непоследовательность: она как бы не могла закончить ни одного своего психического состояния и переходила к следующему, не завершив предыдущего. Редкая черта. Я начал уже, кажется, нащупывать ее характер.

— А я люблю, люблю! — продолжала она, захлебываясь. — Все читаю и собираю о нем, все. У меня есть дома даже специальная папка для него, я покажу. Для вырезок. И библиотека — огромная. Есть и прижизненные издания, несколько номеров «Современника». У меня в Пушкинской лавке знакомые.

Мы снова повернулись к церкви, хотя нам ее уже не было видно.

— Знаете, во время венчанья он нечаянно задел за аналой, и с него упали крест и Евангелие. И потом, когда они обменивались с Натали кольцами, одно упало на пол и упала свеча. Какой ужас! Так и вижу, как это кольцо несколько раз подпрыгнуло, и покатилось, и пронеслось по ногам присутствующих и — до сих пор катится по России. И свеча — стекает набок, гнется и, потухшая, дымит… Ужас. Как вы думаете, чье это было кольцо?

— Не знаю, — пожал я плечами, — его́, наверное, судя по вашему пристрастию к символам.

— Конечно, его! «Tous les mauvais augures» — «Это недобрые предзнаменования!» — сказал он при выходе из церкви. Он знал, знал! — Она очень разволновалась.

— Вы владеете парижским? — спросил я шутливо, чтобы хоть как-то потушить этот столь взволновавший ее разговор.

Она диковато посмотрела на меня, и из глаз ее брызнули слезы.

— Какой вы, однако… бесчувственный. Нельзя же так, право… Давайте перейдемте здесь.

Мы молча дошли до Калининского и свернули вправо, к почте.

— Вон идет «двойка», давайте сядем? — сказала она. — Я устала. Очень устала.

— А куда мы едем, если не секрет? — спросил я ее уже в троллейбусе, украдкой поглядывая на часы: как бы не опоздать к моей Андреевне, она пускает только до десяти.

— Не ко мне мы поедем, не ко мне, — зло усмехнулась она. — А вы думали?

Я промолчал. Помимо моей воли меня в какие-нибудь двадцать минут втянули в чужие эмоции, в чужие переживания, в чужой характер; заставили меня делать оценки, что-то разделять или не разделять, соглашаться, умалчивать, отрицать. Я уже не мог избавиться от ощущения, что я чем-то виноват, чем-то не устраиваю свою знакомую, — а почему, собственно, я должен был соглашаться с ней, беречь ее эмоции, разделять ее мнения? Не знаю, но я уже чувствовал какую-то зависимость от нее. Свойство сильных, честных, самолюбивых натур. Но все дело в том, что меня заставили участвовать в этом насильно, как бы насильственно купили комплиментом, вниманием, поощрили улыбкой, теплым жестом — и вот я уже был обязан со всем соглашаться и все терпеть, а между тем я еще не знал даже ее имени. Тихо-тихо, а я уже был ею скручен, напрочь связан с ее настроением и прихотями, и это при том, что мне ведь — я знал это точно — ничего не было нужно от нее, — а вот же, купили. Неудобные люди. В их кажущейся истеричности и непоследовательности я читаю стальную логику зоологического эгоизма.