Пьеретт Флетьо - Несовершенные любовники

Однажды, когда она снова заговорила о том, как любили друг друга ее родители, меня вдруг поразила уже во второй раз произнесенная ею фраза: «Если бы один из них умер, другой непременно покончил бы жизнь самоубийством». — «Почему ты в этом так уверена?» — резко спросил я. Она слегка опешила, словно я вывел ей из глубокой задумчивости. «Они сами так говорили», — наконец произнесла она. «А они не думали, что с тобой потом будет?» — «Со мной?» «Ну да, с тобой?» Она снова задумалась и отвела взгляд. И вдруг у меня в голове мелькнула мысль, что она мало что значила для своих родителей. Вот и все, что я об этом подумал.

Больше всего меня привлекал ее мелодичный голос, пробуждавший во мне целое созвездие образов: разноцветные воздушные шарики, взлетающие и исчезающие высоко в небе, звенящий детский смех на пляже, за которым внезапно наступает полная тишина, сильный вихрь, обрушивающийся на словно выросшую из-под земли гору. Она рассказывала мне, что мать обучила ее классическому танцу, что у нее целая коллекция балетных пачек, которые она обязательно покажет мне, когда уладит все дела с наследством. Где покажет? У нее дома, на авеню Фош. У нее очень просторная квартира, она станцует для меня, если я захочу. Но нужно относится к ней со снисхождением, она слегка потеряла сноровку, потому что давно не занималась из-за занятий в университете и постоянных подработок. Ей еще повезло, что консьержка готовит ей по вечерам ужин. Но она ни на что не жалуется, добавляла она, все вокруг так добры к ней. «А кендо не кажется тебе слишком грубым видом спорта?» — спросил я. — «О нет, он прекрасен».

В принципе, я немного вытянул из нее. И то, приложив немало усилий. Чаще всего, своим звенящим голоском она роняла: «Все вокруг так добры ко мне» или «Люди так несчастны!» Это было уже на улице, где она замирала перед каждым попрошайкой, а я с трудом оттаскивал ее. «Ну хватит, у тебя же нет денег!» Тогда ее глаза увлажнялись: «Люди так несчастны, Рафаэль!», а я думал о госпоже Ван Брекер и ее благотворительных балах, о близнецах, особенно о Камилле, рассуждающей на высокие темы и не замечающей, что творится у нее под носом. У меня не было времени подумать о своих чувствах к Анне, да, она меня сильно привлекала, но я, право, не знаю, был ли в нее влюблен.

«Как это?! — возмущалась госпожа судья: — Хватит хитрить, человек или влюблен, или нет, обычно он прекрасно отдает себе в этом отчет». Нет, не отдает, вы путаете это с внутренним убеждением членов суда присяжных, мадам. У меня не было внутреннего убеждения, я просто ходил на тренировки, и каждый раз, выходя в зал, чувствовал, как у меня щемит сердце: будет ли она снова сидеть на ступеньках? Она сидела там, вот и все, что мне было нужно.

Анна… Ее слова летали вокруг нее, как кружевные ленты, которые она ловила своими тонкими руками, заворачивалась в них, и которые при первом дуновении ветерка поднимались, распрямлялись, разрывались, разлетались, невесомые и прекрасные в своем полете. Вот что сказал я вам, госпожа судья, а вы, приподняв очки, бросили на меня долгий, пристальный взгляд. Заметь я в ваших глазах хоть тень насмешки, клянусь, бросился бы на вас со своего места и колошматил бы до тех пор, пока меня не оттащили бы охранники. Но я уверен, что хоть на одно мгновение вы увидели погибшую девушку такой, какой увидел ее я, и не стали допытываться, почему я верил в то или это и не пытался разузнать больше о ее жизни, пресечь ложь, — да, признаю, вы не употребили слово «ложь», которое приводило меня в бешенство.

Все было возможно, потому что такой была Анна.

Потому что такой была Анна… «И потому что таким были вы», — произнесли вы, мадам. И теперь уже я бросил на вас долгий взгляд, а в это время мой адвокат говорил: «Но Рафаэль теперь не такой, госпожа судья, он очень сильно изменился за последнее время, он стал совершенно другим». И все же вы были правы, мадам! Я понимал девушек, их внешность значила для меня не так уж много, я был астрономом, изучавшим сердца, я был хитрее всех остальных, я не слыл грубым мачо, как большинство парней из спортклуба, которые, возможно, переспали с Анной, но не причинили ей никакой боли, а я, такой умный и хитрый, друг девушки со ступенек, единственный, кто мог понять ее и кто даже не переспал с ней, принес ей самое страшное зло, какое только возможно. Все, хватит!

Сельскохозяйственная выставка. Поль сообщил мне, что приедет на два дня в Париж. А у меня в комнате не было даже места, где кошку разместить, не то, что человека приютить, впрочем, хозяева квартиры все равно бы не разрешили. Я подумал о близнецах и еще о дантисте, но оба варианта мне не понравились. Потом оказалось, что Поль приезжает вместе с отцом и они остановятся в отеле. Я вздохнул с огромным облегчением и договорился встретиться с ним на выставке. Мы сразу же почувствовали себя, как во время наших прогулок мы пробирались сквозь толпу, толкая друг друга, но не сильнее, чем когда вели мяч.