Пьеретт Флетьо - Несовершенные любовники

Когда она вернулась, лицо у нее было уже спокойное, и она просто сказала мне: «Ладно, я буду давать тебе немного карманных денег, Рафаэль. Поль, а у тебя есть карманные деньги?» Но я не хотел ее денег, я и так частенько клянчил их у нее, но теперь я больше не хотел брать ни гроша.

Бывало, она украдкой бросала на меня то любопытный, то озабоченный взгляд, но у нее не было много времени возиться со мной — она постоянно приходила с работы уставшая, технический персонал дурил ей голову, и ей, не привыкшей командовать людьми, поначалу было нелегко. В мэрии иногда воровали моющие средства, она считала и пересчитывала свои заказы, подозревая то одних, то других, затем сердилась на себя за свои подозрения. У нее было свое мнение по поводу хозяев и рабочих, и она частенько повторяла, что рабочие имеют право прихватить при случае что-нибудь себе, поскольку их изначально эксплуатируют, но теперь, когда она стала своего рода хозяйкой, то уже не знала, как выйти из положения.

На следующий день я поинтересовался у близнецов, что произошло у них дома, когда к ним заявилась моя мать. «Твоя мать?» Они казались искренне удивленными. «Разве моя мать не приходила к вам вчера?» Нет, моя мать не заходила к Дефонтенам. Чем же она занималась? Еще один секрет, на сей раз в секретере моей матери. Или же близнецы мне солгали?

Впрочем, «ложь» было не очень удачным словом применительно к ним. Они просто летали от одной обители к другой в своем странном мире, который складывали без каких-то особых хитростей из кубиков-фактов, кубиков-событий, рисуя свой мир ментальными карандашами, а поскольку сами они говорили мало, то их не интересовало, кто говорит правду, а кто нет. Лео всерьез увлекся рисованием, у него был настоящий талант к простым ясным линиям, а Камилла добавляла красок. Благодаря их рисункам я смог познакомиться с далекими странами и континентами, городами, где они жили, улицами, по которым ходили. Однако я догадывался, что они рисуют в своей голове гораздо более необычные тайные миры, и, хотя я не имел доступа к этим далеким мирам, я очень быстро научился узнавать, откуда близнецы разговаривали со мной: изнутри или же, для упрощения, снаружи. И я почти всегда был прав.

Вам, наверное, кажется, что я преувеличиваю, рассказывая о вещах, слишком сложных для девятилетнего мальчишки, что я прибавляю что-то от себя или что здесь много авторского вымысла. Возможно, такое впечатление складывается у вас оттого, что я не рассказываю об остальном, то есть о событиях тех дней, которые вяло текли, как и в те годы, когда мы с Полем, скучая, проводили время на сеновале. Безмятежная скука царила в нашей жизни. И даже те маленькие происшествия, из которых я создал так много историй, таяли в мягком тесте дней, словно вишенки, погруженные в тесто клафути, — знаменитый клафути был фирменным десертом нашего региона и неизменно подавался к воскресному обеду. Поль, я и близнецы тоже наловчились готовить его, правда, они просили, чтобы мы не ставили его в духовку, поскольку газовая плита — слишком опасная штука для детей. Процесс выпечки был уделом взрослых, а нам приходилось терпеливо ждать момента, когда противень вытащат из духовки, чтобы не пропустить воскрешения вишен или груш, или ягод ежевики, но чаще всего, вишен, которые поднимались красными или черными бугорками под светлой корочкой клафути и которые мы, если взрослые позволяли, с большой радостью освобождали из плена чайной ложечкой.

И вот теперь, когда я пишу эти строки, то поступаю с той нашей жизнью точно так же, как с вишенками и клафути. Тесто моей девятилетней жизни долго пеклось в рутине лет, но теперь пирог готов и я делаю с ним то, что делал в далеком детстве: я достаю из него вишенки радостно-красные или угрюмо-черные воспоминания, — вот и весь рецепт.

Однако количество добытых вишенок не должно, по идее, превышать изначальное количество ягод, положенных в тесто, и вот здесь моя метафора немного хромает. Уж слишком длинной получается череда вишенок, вытащенных на белый свет, они принижают правдивость моего повествования, которое становится излишне ярким, а ведь было и светлое податливое тесто обычных дней, пока еще не запеченных, если вы меня понимаете. Ты же не будешь смеяться надо мной, Наташа? Ты же воскликнешь своим веселым и слегка возмущенным голосом, который так сильно тронул мое сердце: «Ну конечно же, он прав, писательство очень даже может быть вишневым клафути!», и объяснишь мне, как пишется повседневное тесто или каким его любят читатели, и как добиться филигранной выпечки, и как… а я преподнесу тебе клафути или, нет, лучше, розы, хотя даже не розы, а мои сто страниц.