Я ворвался в дом, желая поскорее сообщить радостную весть.
— Мама, — задыхаясь, вымолвил я, — Сакко и Ванцетти не казнят.
— Кто тебе сказал?
Мама была вне себя от счастья. Но папа отнесся к моим словам скептически. Не поторопился ли я с выводами? Тогда я выложил секрет, о котором проведал в школе:
— В пятницу будет демонстрация, мама, слышишь? Демонстрация!
У мамы вытянулось лицо. Она-то ожидала чуда! Но тут же она приободрилась. Демонстрация! Американцы, совсем как русские, не желают мириться с несправедливостью!
— Где, Миша? — спросила она.
— На Юнион-сквер! В пятницу. Так сказал Галахер.
— Галахер… Галахер… — повторила мама и бросила на отца многозначительный взгляд. — Ирландский мальчик… Видишь, Иосиф? Ирландский мальчик!
Неужели папа и теперь не поверит, что сердце Америки живо?
Но на папу это не произвело впечатления. Более того, он упрекнул маму:
— Маня, зачем ты забиваешь ему голову бреднями? — И обернулся ко мне, словно желая оградить меня от горькой правды. — Погляди на него, Маня. Он готов отдать свою коротенькую жизнь человечеству. Ради кого? Ради людей, которые поклоняются всемогущему доллару! «Я», «мне» — вот они, американские местоимения. Боже, помоги ему, если он забудет «я» ради «мы»!
Глаза у отца были такие печальные, что я даже обиделся. Ну чего он так волнуется? Сейчас не волноваться надо, а радоваться, как мама.
И мама поняла главное.
— Радоваться надо, Иосиф! — И она с нежностью посмотрела на меня. — У мальчика есть сердце! Иметь сердце и бездействовать — что может быть ужаснее! Это медленная смерть! — Она замолчала, по-прежнему не сводя с меня взгляда. — Я хочу, чтобы наш сын не просто жил, а жил как человек. — Мама укоризненно поглядела на отца: — Ты же знаешь, как холодно в Америке, Иосиф. А чтобы согреть других, надо загореться самому! — Она помолчала. — Я не меньше твоего желаю Мишеньке добра и счастья. Но я хочу любить его не только как сына, но и как хорошего человека. Понимаешь, Иосиф?
Отец ничего не сказал, но я чувствовал, что он не согласен. Почему их любовь такая разная? Почему существует такая пропасть между знанием и действием? Дело тут не в добре и зле. Ведь они оба добрые. Но не могут же оба быть правы!
Тогда кто из них прав? Хорошо бы мама! От отцовского «мира как он есть» я в испуге отшатывался. Сколько ни нагревай батареи, его не согреешь!
В пятницу, когда я вернулся из школы, мама встретила меня с заговорщическим видом.
— Мы идем на Юнион-сквер, — решительно заявила она. Глаза ее сияли.
Юнион-сквер! Какое хорошее название для площади, где произойдет это великое сражение! Туда стекаются, соединяясь, реки добра! Интересно, сколько нас соберется на площади? Сколько Галахеров там будет?
Пока мы ехали в подземке, мама преобразилась, помолодела, она словно вновь очутилась в России. С гордостью рассказывала она о других демонстрациях, о чудесной, вдохновенной молодежи, что боролась за правду и справедливость и бестрепетно встречала царских казаков.
— Люди, Мишенька, везде одинаковы, особенно рабочие люди. Когда делается или допускается что-то дурное, причина только одна: они не понимают. Но когда они поймут — о-о, когда они поймут!.. — Глаза ее светились уверенностью и любовью. Как непохоже это было на папину растерянность! Вспомнив о нем, я приуныл, хотя перед этим настроение у меня было приподнятое.
— Почему папа такой печальный? Почему он так трусит?
— Потому, что он любит тебя, — ответила мама. — И потому что боится жизни. Нет, нет, он не трус. В России он не боялся. А в Америке боится! Он болен, устал, телом он здесь, но душой все еще в России. — Глаза ее увлажнились. — Есть люди, для которых домом может быть только родная земля. — Лицо ее стало грустным, отрешенным. — Покидать родину ужасно, даже если натерпелся там несправедливостей. Когда расстанешься с родиной, что-то в тебе умирает. Оживаешь лишь тогда, когда слушаешь родные песни и вспоминаешь счастливое прошлое.
Значит, мама тоже тоскует по земле своей юности!
Но внезапно ее лицо просветлело.
— Нельзя жить одними воспоминаниями, это не жизнь. А здесь, в Америке, жизнь так и кипит.
После этих ее слов я тоже повеселел.
— Это еще не Юнион-сквер? — спросила она так, словно на Юнион-сквер должна была решиться ее судьба.
Прочитав название станции «Юнион-сквер», я разочарованно вздохнул. Обычная станция! А я-то ожидал неоновых огней, чего-нибудь отличающего это историческое место. Но хоть неоновых огней там и не оказалось, мы почувствовали, как наэлектризована толпа, валом валившая из поездов подземки. Люди собирались вокруг красных знамен и транспарантов с надписями на разных языках, в том числе и на русском — мама сразу же это углядела.
Читать дальше