Иди и Алина, Алина и Иди — невероятно! Нищий хилый пьянчужка в вонючих носках и обаятельная стерва, приезжавшая на занятия на собственной машине. Почему она выбрала Иди? Пресыщенность? Склонность к эпатажу? И где они познакомились? И что их сблизило?
Иди только ухмылялся, когда мы приставали к нему с вопросами. Он изменился. Каждый день мылся, брился, менял носки, перестал жаловаться на здоровье и даже завел часы, чтобы не пропускать свидания. В университете он появлялся редко, но зато стал завсегдатаем театра, бывал на выставках, его часто видели с Алиной в ресторанах и кафе, где он не напивался на скорую руку, как раньше, а, черт возьми, наслаждался беседой за бокалом вина…
Как-то она появилась в общежитии, в компании поклонниц Иди. Она старалась держаться в тени — поклонницы это заметили и разозлились. Чтобы разрядить обстановку, я затеял разговор о сонетах Шекспира. Пожаловался на чрезмерную многозначность слова conscience, которое дважды встречалось в первых двух строках 151-го сонета:
Love is too young to know what conscience is,
Yet who knows not conscience is born of love?
Конечно же, это была игра, выпендреж и маневр, хуже того: надо признать, что я затеял этот разговор только затем, чтобы ей понравиться, и она это поняла с полуслова.
— Любовь слишком молода, — перевела Алина, — чтобы знать, что такое совесть, и все же кто не знает, что совесть рождается из любви. Мне кажется, что здесь уместнее русское слово “мудрость”…
— Но речь идет об угрызениях совести, — заметил я. — О предательстве и вожделении…
Алина покачала головой.
— Не совсем. Тут, конечно, нужно вспомнить историю Адама и Евы: а какое еще знание добра и зла, пришедшее после любви, может быть “известно всем”? Но это не объединяющее знание-стыд. Все “знание” пришлось на долю Адама, а Еве осталась одна “любовь”. И это в сонете очевидно. А смысловая невнятица происходит, вероятно, от наложения библейских образов и платонизма: сначала кажется, что речь идет о противостоянии праведности и греха, но в конечном счете все сводится к спору души и тела, такому привычному для Шекспира…
Я был посрамлен: я не знал, что такое платонизм.
От унижения меня спасла Жанна.
— Ух ты! — сказала она. — Но иногда ведь так приятно просто пое..ться…
Алина без колебаний хлопнула полстакана “оболтуса”.
У нее были красивые ногти. У Зелени ногти были плоские, твердые, покрытые бордовым лаком, у Жанны — длинные, заостренные, у Гели — детские ноготки-скорлупки, а у Алины — чуть выпуклые, розоватые, аккуратно опиленные… они были естественным завершением ее изящных полноватых пальцев…
Когда она ушла, Вася ударил себя в грудь кулаком и сказал:
— Яйцами чую: она — паучиха, Клеопатра, Грушенька (он только что прочел “Братьев Карамазовых”). Тихая и умная паучиха. Поиграет, высосет из него все соки, а потом раздавит и бросит. Боюсь даже думать о том дне, когда это случится. Ты же видишь, что с ним происходит… она ведь для него стала единственным светом в окошке…
— Мы с тобой, — сказал я, — просто завидуем ему, Вася. А к его вонючим носкам нам не привыкать.
— Он же ничего не знает о ней, — сказал Вася. — Ничего не знает о ее другой жизни.
Однажды Вася стал свидетелем странной сцены в ресторане “Чайка”, куда пригласил русскую красавицу Таню (его атака на нее удалась: Таня поймала Васю). Неподалеку сидели Иди с Алиной. Потягивали коньяк, курили, болтали. Официант принес им мороженое. И в эту минуту к их столику подошел мужчина. “Я, конечно, не пидорас, — сказал Вася, — но такого красивого мужика не встречал ни разу в жизни”. Человек из другого мира. Из мира, где даже не догадывались о существовании жареной кильки по восемьдесят копеек за кило. Рослый, широкоплечий, хорошо одетый. От него веяло холодом. Снежный король. Когда он обратился к Алине, она встала. Она изменилась в лице, но держалась непринужденно. Снежный король что-то говорил ей с улыбкой, она слушала, опустив голову. И вдруг он влепил ей пощечину. Она покачнулась. Мужчина вытер руку носовым платком и двинулся между столиками к выходу. Иди сидел, глядя перед собой. Он не шелохнулся. Нельзя было понять, испугался он или нет. Лицо у него было как у мертвеца. Алина вернулась за столик. Из носа у нее текла кровь, пачкавшая губы и подбородок. Она провела рукой по губам, а потом облизнула окровавленные пальцы. Облизнула с наслаждением. Иди так и не пошевелился. Сидел неподвижно и смотрел перед собой. Через несколько минут она расплатилась, и они ушли.
Читать дальше