Александр Галкин - Болваны

Они сели в поезд.

- Таких идиотов, как мы с тобой, поискать!.. - продолжал Птицын. -Вместо того чтобы дать им пинка под зад, мы взяли такси, поехали провожать... этих подлецов... Редкие болваны! Знаешь, что сказала Верстовская, когда я ее довез наконец?

- Ну?

- "Спасибо"! Представляешь?

- Вежливая, - хмыкнул Лунин.

- Еще какая! Скажи еще: "учтивая"! - Птицын закипал. - Я ей тоже вежливо: "Не за что". Она чуть-чуть улыбнулась - и опять мне: "Давай кончим эту мочалку?" "Мочалку"! Подобрала словечко! Ночами бессонными думала!.. "Мочалку"!

- А ты?

- Что я? "Давай!" - говорю. Она, видно, думала: вот, мол, взвоет как белуга, грохнется перед ней на колени и давай прощенья просить: "Леночка! Душечка! Позволь боготворить тебя издалека? На расстоянии... Следы ножек твоих целовать буду..." Или: "Выходи за меня замуж! Жить без тебя не могу! Умру, если не пойдешь!" Чёрта с два... От меня не дождется!

Птицын впал в бешенство. Задели его гордость. Тут уж держись!

- Я забыл спросить, - вклинился Лунин, пытаясь слегка сбить Птицына с его "пунктика". - А что вы там делали с Верстовской за перегородкой?

- Где? - не понял Птицын.

- Да у меня! В Ивантеевке.

- А-а... Да ничего не делали... Я схватил ее на руки, очень аккуратно донес, выложил на диван, стал сбрасывать помочи с ее комбинезона... Она руками пихается... и коленями... Знаешь, как "велосипед" делают... упражнение такое... для пенсионеров... Вот она примерно то же делала. И смотрит как мышка-норушка. Ну я ее и отпустил. Вообще, я ничего и не хотел, если честно... и не собирался ничего делать... Просто стало противно. Они меня разозлили... эти две бабы... подлые... Притом что я абсолютно все контролировал.

- Мы когда с Лянечкой ехали, она кивнула на афишу: "Смотри: кино... "Люби, люби, но не теряй головы" - называется... Передай Птицыну".

- Знаю. Югославское. Вот стерва! Что она еще обо мне говорила?

Птицын был не только самолюбив, но болезненно мнителен.

- Ничего не говорила больше.

- А о Верстовской?

- Тоже. Мы тихо-мирно проехались по центру... Она там что-то себе бормочет про Цветаеву, про Джона Фаулза. Как радио... "Спокойной ночи, малыши"... А мы с шофером курим. Я смотрю в окно... И мне хорошо. Люблю кататься в такси.

- И прощались вы "тихо-мирно"?

- Разумеется. Что нам, собственно, делить? Я говорю: "Извини, если было скучно".

- Рыцарь! - хмыкнул Птицын.

- А она: "Всё отлично... - продолжал Лунин. - Я славно отдохнула! Мне было интересно".

Птицын экивоками и намеками поведал Лунину о своем открытии в ивантеевском сортире. Миша долго ничего не мог понять. Когда же до него дошло, он присвистнул:

- Это что же... получается, они такие мерзавцы?

- Почему? - не понял Птицын.

- Если сговорились... Лянечка, допустим, звонит Верстовской: "Так, мол, и так". Та - ей: "Не могу. У меня сейчас такое положение интересное. Я не в форме". - "Ну и отлично! И у меня то же самое".

- Это кто, Лянечка, говорит? - смеясь, переспросил Птицын.

- Ну да, - подтвердил Миша, валяя дурака. - "Не беда, - говорит. - Они все равно ничего не могут. Развлечемся!"

- Едва ли они сговорились, - улыбнулся Птицын. - Тем более вслух обсуждали такие вещи. Хотя кто их знает... Обидно, что мы с тобой совершенно ничего не продумали... не просчитали ни одного варианта... Положились на русский "авось"! Лопухи!

Лунин задремал. Птицын тоже прикрыл глаза.

1.

Птицыну привиделась ось Земли, и сама Земля в наклонном положении, насаженная на эту ось, как блин на вилку, медленно, будто со скрипом вертелась на оси.

Птицын понимал, что дремлет, и что едет в поезде в Ивантеевку, и что смотрит сон. Он был уже в больнице, в белом халате, со странной диспропорциональной головой, какая бывает у олигофренов; он был женщиной, Лизой Чайкиной.

Все происходило в институтском спортивном зале, заставленном поперечными рядами длинных столов, на которых лежали голые трупы - мужские и женские, кое-где прикрытые простынями. Птицын, он же Лиза Чайкина в белом халате с тонометром в руках и грудой табличек под мышкой, принялся расставлять рядом с мертвецами таблички на подставке: около каждого - табличку с его фамилией, как бывает во время какого-нибудь международного симпозиума, где члены высокого научного форума собираются на дискуссию за "круглым" столом.

Возле трупа с костистым носом, заостренными чертами и длинными черными волосами до плеч Лиза Чайкина поставила табличку "Гоголь Николай Васильевич". Труп, похожий на Гоголя, лежал на боку, подтянув худые колени к животу. На остром подбородке торчало несколько черных волосков. Подложив под щеку сомкнутые ладони, он дремал, точно живой. Гоголь напоминал Кукеса, а Кукес -- Гоголя.