Александр Галкин - Болваны

По ходу этого бессмысленного механического процесса Птицын думал о своем первом поцелуе. В этих воспоминаниях не было ничего идиллического, пожалуй, они были даже неприятны. Дебелая одноклассница, на голову выше его ростом, некрасивая и мясистая, испытывала тогда, впрочем, как и Птицын, муки разбушевавшейся плоти, что-то вроде скрытых тектонических процессов, подошедших к критической точке, пока еще контролируемой приборами в качестве границы нормы, но уже чреватой катаклизмами. Дело к тому же усугублялось приходом весны, так что Птицын с одноклассницей составляли пару блудливых мартовских кошек в полнолуние. Кот, понятно, всегда плетется в хвосте у кошки. Так и здесь: одноклассница методично, целый месяц, звонила Птицыну, напрашиваясь послушать Вивальди. Птицын, влюбленный в Машу, прошедший через все страдания первой любви, не хотел удовлетворяться суррогатом, когда перед ним сиял бриллиант чистой воды, но этот бриллиант был недоступен, он оставался на музейной полке или прилавке дорогого ювелирного магазина, а весна бушевала, кровь циркулировала, плоть дыбилась и гнала Птицына на улицы ночной Москвы, - словом, спустя месяц он сдался и приготовил своего Вивальди. Три дня после этой встречи он никак не мог отделаться от чужого запаха - смеси пудры, помады и еще чего-то такого противного, о чем не хотелось думать.

Лянечка оторвалась от губ Птицына и, недовольная, отодвинулась.

- Много на себя берешь! - заметила она Птицыну.

- Не больше твоего! - отбрыкнулся он.

- Михаил! Лянечка готова на все услуги. Займись с ней. Будь мужчиной! Она жаждет ласковой и твердой мужской руки.

Птицын направился к Верстовской, потягивавшей вермут. Он забрал у нее бокал, поставил его на столик. Потом протянул ей руку. Она глядела на него, как затравленный полевой зверёк - сбоку и исподлобья, он - в упор. Руки ему она не подала. Напротив, подобрала под себя ноги, забилась поглубже в кресло, скрестила на животе свои тонкие, длинные пальцы с ухоженными перламутровыми ногтями.

- Ну, хватит! Пора и честь знать! - отчеканил Птицын своим поставленным баритоном, выкинул вперед руки-щупальца и выволок Верстовскую из ее призрачной крепости, как она ни цеплялась за подлокотники. Крепко прижав к груди клубок ее тела, он потащил ее за перегородку. Она вспархивала ручками и ножками, точно взъерошенный птенец в лапах жирного кота.

- Миша! Не зевай. Делай как я!

Лунин с Лянечкой, оставшись в большой комнате, понимающе переглянулись. Лянечка достала сигарету - Лунин чиркнул спичкой. Они закурили.

- Как ты думаешь, это надолго? - поинтересовался Миша.

- Не думаю, - усмехнулась Лянечка.

- Может, чайник поставить?

- Подождем!

Через три минуты, поправляя на затылке растрепавшиеся волосы, вышла Верстовская, и за ней - Птицын.

- Надо ехать! - заявила Верстовская.

3.

Птицын с Луниным на площади перед Домом культуры поймали такси, доехали вместе с девицами до Москвы, где разделились. Лунин поехал провожать Лянечку, Птицын - Верстовскую. Они опять взяли по такси и разъехались в разные стороны, условившись встретиться через полтора часа у табло Ярославского вокзала.

Миша ждал Птицына уже полчаса, приплясывая на месте и поминутно взглядывая на большие круглые часы над головой. Он продрог до костей, проклял все на свете. Обычно Птицын был до тошноты пунктуален, хвастал своей точностью. "Куда он пропал? Разве что Верстовская оставила его на ночь? После всего, что было?! А что было? Голубки ругаются - только тешатся. Какой чёрт дернул его договариваться... Ехал бы домой! И я бы уже был на Азовской!"

Лунин захаживал внутрь вокзала, но там было не намного теплей. Милиционер тащил под руку упиравшегося пьяного. Уборщица мыла пол и бормотала под нос невнятные ругательства. Несколько человек стояло у касс.

Наконец, красный и запыхавшийся, Птицын появился.

- Извини, идиотская ситуация: такси сломалось... Лопнуло колесо. Прямо у Ясенево, километрах в пяти от ее дома... На дороге пусто. Фонарей нет. Темень! И мы кукарекаем.... Минут сорок менял, скотина. Он меняет, а счетчик тикает... Мы сидим рядом с Верстовской. Молчим. А счетчик тикает. Семь рублей. Восемь. Вдруг раз - она взяла и пересела вперед, к таксисту. Я сижу сзади, она - спереди. Всё молчим. Шофер домкратом поднял бок... открутил спущенное... А счетчик тикает. Двенадцать... тринадцать! Мы молчим. Короче, доехали, заплатил таксисту 13 рублей... и еще я сказал: "Спасибо!" Интеллигент проклятый! Правильно Ленин ненавидел интеллигентов!