Дорис Лессинг - Золотая тетрадь

Сегодняшняя вечеринка устраивалась в доме того самого врача, под чьим началом работала Элла. Ехать надо было далеко, в Северный Лондон. Элле было лень. Ей всегда стоило немалых усилий заставить себя двигаться. И если бы Джулия не пришла к ней наверх, она бы лучше улеглась в постель и почитала.

— Ты говоришь, — сказала Джулия, — что хочешь снова выйти замуж, но как, интересно, ты собираешься это сделать, если ни с кем не знакомишься?

— А вот этого я не выношу, — ответила Элла неожиданно горячо. — Я снова выставлена на рынке, поэтому просто обязана ходить на вечеринки.

— Не надо так к этому относиться, ни к чему хорошему это не приведет. Ну да, все устроено именно так, разве нет?

— Полагаю, что да.

Элла, втайне желая, чтобы Джулия ушла, присела на краешек кровати (в данный момент служившей диваном и покрытой зеленым мягким шерстяным покрывалом) и закурила за компанию. Она воображала, что ей удается скрывать свои чувства, но на самом деле она имела беспокойный вид и хмурилась.

— В конце концов, — сказала Джулия, — ты не общаешься ни с кем, кроме этих ужасных лицемеров у себя в офисе. — И добавила: — Кроме того, на прошлой неделе ты приняла решение, окончательное и бесповоротное.

Элла неожиданно рассмеялась, и через мгновение Джулия присоединилась к ней, и между ними тут же установилось теплое дружеское взаимопонимание.

Последнее замечание Джулии настроило подруг на понятный и привычный для них лад. Они обе считали себя совершенно нормальными, чтобы не сказать — традиционными, женщинами. Женщинами с, так сказать, традиционными эмоциональными реакциями. То обстоятельство, что их жизни, похоже, никогда не укладывались в общепринятую колею, было, по их ощущению, или даже по их собственным словам, обусловлено тем, что им не встречались мужчины, которые смогли бы рассмотреть их истинную природу. В реальной жизни дела обстояли следующим образом: женщины относились к ним со смешанным чувством зависти и враждебности, а чувства мужчин — и обе они сокрушались по этому поводу — были тоскливо банальны. Друзья считали их женщинами, откровенно пренебрегающими общепринятой моралью. Джулия была единственным человеком, кто поверил бы Элле, если бы та сказала, что все то время, пока она ожидала развода, она очень старательно подавляла все свои реакции, вызванный мужчинами (или, скорее, они сами себя подавляли), оказывавшими ей знаки внимания и расположения. Теперь Элла была свободна. Ее муж женился на следующий день после окончания бракоразводного процесса. Элле это было безразлично. Это был печальный брак, но, конечно же, ничем не хуже многих других; однако Элла бы чувствовала, что предает саму себя, если бы она продолжала оставаться в таком компромиссном браке. Для сторонних наблюдателей все выглядело так, будто муж Эллы Джордж ушел от нее к другой женщине. Ей было неприятно, что ее в связи с этим жалели, но она не стала ничего предпринимать, дабы прояснить ситуацию, из самых разнообразных и сложных соображений, обусловленных ее чувством гордости. А, кроме того, какая разница, что думают люди?

У нее был ребенок, было уважение к самой себе, было будущее. Будущее не мыслилось Элле без мужчины. Следовательно, и в этом она, конечно, соглашалась с практичной Джулией, она должна ходить на вечеринки и принимать приглашения. А вместо этого она слишком много спит и вообще пребывает в депрессии.

— Кроме того, если я пойду, мне придется спорить с доктором Вестом, а это ни к чему хорошему обычно не ведет.

Этим Элла хотела сказать, что, по ее мнению, доктор Вест ограничивал себя и не приносил людям столько пользы, сколько мог бы, и не из-за нехватки добросовестности, а из-за нехватки воображения. Любой вопрос, на который он не мог ответить советом относительно того, в какую больницу обратиться, какие лекарства принимать, какой использовать метод лечения, он переадресовывал Элле.

— Я знаю, они совершенно ужасны.

Под словом « они » Джулия подразумевала чиновников, бюрократов, любых конторских служащих. Они, считала Джулия, по определению принадлежали к среднему классу — а Джулия была коммунисткой, хотя она так никогда и не вступила в партию, и к тому же она происходила из рабочей семьи.

— Вот, взгляни, — взволнованно сказала Элла, доставая из сумочки сложенный листок бумаги голубого цвета.

Это было письмо, написанное на дешевой писчей бумаге, и вот что в нем говорилось: «Дорогой доктор Оллсэп. Мое отчаяние побудило меня Вам написать. У меня ревматические боли в шее и в голове. В своей колонке Вы любезно даете советы другим страдальцам. Пожалуйста, помогите и мне тоже. Ревматизм начался у меня, когда умер мой муж, 9 марта 1950 года, в три часа дня, в больнице. Теперь я начинаю бояться, потому что я одна в квартире, и что же может произойти, если ревматизм охватит меня всю, и тогда я даже не смогу выйти, чтобы обратиться за помощью. Очень жду Вашего доброго участия, искренне Ваша. Миссис Дороти Браун» .