Дорис Лессинг - Золотая тетрадь

Желтая тетрадь выглядела как рукопись романа, потому что она называлась «Тень третьей». Она, безусловно, и начиналась как роман.

Джулия громко прокричала снизу:

— Элла, разве ты не идешь на вечеринку? Тебе ванная нужна? Если нет, тогда я займу!

Элла ей не ответила. С одной стороны, она в этот момент сидела на краю кровати своего сына и ждала, пока тот заснет. С другой стороны, она решила не ходить на вечеринку, и ей не хотелось вступать в спор с Джулией. Вскоре она сделала осторожное движение, собираясь встать, но Майкл тут же широко распахнул глаза и спросил:

— Какая вечеринка? Ты туда пойдешь?

— Нет, — сказала она, — давай спи.

Глаза мальчика сами собой плотно захлопнулись, ресницы вздрогнули и замерли. Даже когда он спал, было видно, что это сильный, широкоплечий крепыш. Майклу было четыре года. В приглушенном свете его песочного цвета волосы, его ресницы, даже маленький пушок на оголившейся руке отливали золотом. Стояло лето, и кожа его была загорелой и слегка поблескивала. Элла медленно погасила везде свет — и подождала; подошла к двери — и подождала; выскользнула из комнаты — и подождала. Ни звука. Джулия быстро взбежала вверх по ступенькам, спрашивая на ходу в своей веселой и беспечной манере:

— Ну? Так ты идешь?

— Ш-ш-ш, Майкл только что заснул.

Джулия понизила голос:

— Иди и прими ванну сейчас. Я хочу спокойно там побарахтаться, когда ты уйдешь.

— Но я же сказала, что никуда не иду, — ответила Элла, несколько раздраженно.

— А почему нет? — сказала Джулия, переходя в большую комнату.

На втором этаже было две комнаты и кухня, все помещения — довольно маленькие, с низкими потолками, поскольку находились они под самой крышей. Этот дом принадлежал Джулии, и Элла жил здесь вместе со своим сыном Майклом, занимая три этих помещения. В той комнате, что была чуть больше, в нише стояла кровать, еще там были книги, висело несколько эстампов. Комната была яркой и светлой, довольно обычной, или, скорее, безликой. Элла не пыталась переменить ее согласно своему вкусу. Ее что-то останавливало: это бы дом Джулии, мебель Джулии; область ее собственного вкуса простиралась где-то в будущем. Примерно таковы были ее чувства. Но ей нравилось здесь жить, и пока она не собиралась покидать этот дом. Элла последовала за Джулией и объяснила ей:

— Мне не хочется.

— Тебе никогда не хочется, — сказала Джулия.

Она сидела, поджав ноги, в кресле, которое было слишком большим для этой комнаты, и курила. Джулия была пухленькой, невысокой, энергичной, полной жизненных сил еврейкой. Она была актрисой. Ее артистическая карьера так и не сложилась. Она, соответственно, играла небольшие роли. Роли эти, как она жаловалась, были двух видов: «Типовые пролетарские комические и типовые пролетарские патетические». Недавно она начала подрабатывать на телевидении. Джулия испытывала чувство глубокой неудовлетворенности.

Когда Джулия сказала: «Тебе никогда не хочется», она выразила свое недовольство отчасти Эллой, а отчасти — самой собой. Ей-то всегда хотелось куда-нибудь пойти, она никогда не могла отказаться от приглашения. Джулия говорила, что, даже когда она презирала какую-нибудь из своих ролей, когда она ненавидела пьесу, когда ей хотелось не иметь со всем этим ничего общего, она все равно наслаждалась тем, что, как она это называла, «выставляет свою личность напоказ». Она обожала репетиции, мир театра, а также светские беседы, а также злобные сплетни.

Элла работала в женском журнале. Вот уже три года подряд она писала статьи об одежде и косметике, и о том, как поймать и удержать мужчину, и она эту работу ненавидела. Статьи выходили неважные. Ее бы уволили, если бы она не дружила с женщиной, которая была редактором журнала. В последнее время Элле стали поручать работу, которая ей нравилась гораздо больше. В журнале появилась колонка, где печатались материалы на медицинские темы. Колонку вел профессиональный врач. И каждую неделю приходили сотни писем, при этом половина из них никакого отношения к медицине не имела: эти послания были глубоко личными по своему содержанию, и поэтому на каждое из них надо было отвечать лично. Элла занималась этими письмами. Еще она написала около полудюжины рассказов, которые сама сатирически определяла как «женские и чувствительные»; они относились к тому типу рассказов, который и сама Элла, и Джулия, по их собственным словам, терпеть не могли. И еще она начала писать роман. Короче говоря, на первый взгляд, у Джулии не было причин завидовать Элле. А она завидовала.