Алекс Дубас - Моменты счастья

Ночь последних чисел декабря 1987 года. Мы с мамой несем по Кутузовскому проспекту домой елку, которую «по блату» нам отложили в дипкорпусе. Елка огромная и пушистая, ее лапы колышатся при каждом нашем шаге, на нее падают пушистые снежинки и блестят, она уже новогодняя… Мама молодая, красивая и веселая, улыбается мне, и я чувствую любовь в ее взгляде. Я еще маленькая, у меня столько всего впереди!!! На улице легкий морозец, под ногами скрипит и переливается снег. Мы счастливы…

Сахалин, 1988 год. Военный поселок «Сокол», в котором тогда располагался авиационный полк семьсот семьдесят семь. Зима, вечер, темно. Мне пять лет. Папа забирает меня из садика «Звездочка» (только для детей военных), сегодня он получил зарплату, и поэтому по дороге домой мы заходим в книжный магазин. Это деревянный одноэтажный домик зеленого цвета, над крыльцом нарисована красная звезда. Мы пришли покупать открытки, я собираю коллекцию открыток с фотографиями животных. Я не достаю до прилавка, чтобы посмотреть, какие открытки имеются сегодня в наличии. Папа помогает мне снять варежки, которые теперь болтаются на резинке, и поднимает меня на руках до прилавка. Смотрю. Выбор невелик. С открыток на меня смотрят только волк, олень, кабан и куница. Я беру всех по две, в надежде обменять потом у кого-нибудь во дворе на что-то более ценное. Папа платит, и мы снова выходим на холодный зимний воздух. В чистом небе сияют звезды, под валенками скрипят снежинки, за пазухой у меня лежат два волка, два оленя, два кабана и две куницы. Я счастлива. Не знаю, куда делись остальные открытки, но две одинаковые с кабаном лежат до сих пор в столе, напоминая мне о сказочном детстве в далеком таежном поселке.

А вот и продолжение. Сахалин, 1990 год. Тот же поселок. Суббота. Мне семь лет. Я, мама, папа и собака Альфа идем за грибами «за полосу» – то есть в лес, который начинался сразу же за взлетно-посадочной полосой военного аэродрома. Припекает солнышко, в воздухе разлит аромат леса, какая-то неуловимая смесь запахов, мха, папоротника, лопуха, прелой листвы и грибов. Папа говорит: «Будем учить собаку искать грибы, как свинья трюфели». Он натирает собаке нос шляпкой от подберезовика: «Альфа, ищи!» Альфа отворачивает морду, сопротивляется. Ей не нравится, что ее сравнили со свиньей. Начинается дождь. Мы укрываемся в одном из бетонных дзотов, которые остались тут после Русско-японской войны. Мама разворачивает бутерброды с колбасой и с тушенкой, которую папе выдали на паек. Мы молча едим и слушаем, как дождь барабанит по бетонной крыше дзота. Мне нравится, что мы вот так все вместе сидим, согнувшись, в тесноте, да не в обиде. Мне радостно и весело. Альфа пользуется моментом и съедает колбасу с моего бутерброда. И это был ее счастливый момент.

Осень 1949 года. После войны у нас снимает комнату молодой музыкант, скрипач. Пока он служил на войне, его двоюродная сестра продала фамильный дом, оставила ему от родителей только пианино. Я живу с мамой, папа погиб в 1945 году, его на посту подстрелил польский снайпер. Мы часто перечитываем его нежные письма из окопов. «Обязательно поцелуй мою любимую Зиночку…» Скрипач был худой, я его подкармливала. Закрутилась любовь. И в этот (точно не помню) день он пришел к маме делать предложение. Это счастье! Пахнет пирогами, мама вскидывает руки и что-то возражает, говорит, что скрипач – это ненадежное занятие, спрашивает, чем мы будем жить. А я уверена – уж вместе мы не пропадем, в голове моей мысли, что войны больше нет, в доме есть еда и любовь и я теперь уж точно буду счастлива! Впереди моя жизнь! Мы прожили душа в душу больше пятидесяти лет, где только не были – и на Кубе жили, и в Монголию на гастроли ездили, чего только не было. Но тот день почему-то запомнился – такое было счастье!

Недавно мне было крайне грустно и скучно в Москве, а тут еще и в отпуск по воле не самых удачных обстоятельств пришлось ехать одной. И я оказалась таким образом одна в Гонконге.

И вот, промокнув под ливнем так, что меня нужно было отправить разве что в сушилку, обнаружив, что телефон мой напрочь сел, а распечатка с сайта бронирований с адресом отеля превратилась в холщовой сумке в кашу, я села в бар буквально в районе бывшего неуправляемого города-крепости Коулунг, где раньше процветали торговля наркотиками и проституция. Я заказала бокал вина, и тут на меня обратили внимание пара интеллигентного вида иностранцев. Что, честно говоря, меня еще больше расстроило, ибо стереотип о том, что в баре внимание обращают именно на самую на вид легкодоступную особу, пока по-прежнему жив. Однако один оказался интеллигентным и энергичным испанцем, вернее, каталонцем, а другой, его коллега, – интеллигентным и романтичным французом. И они так завораживающе болтали о своей родине, то есть каждый – о своей, каталонец с пылом и жаром доказывал, что Каталония – особое место, которое должно быть отдельным государством. Ему невозможно было не верить, равно как и невозможно было продолжать помнить свое прежнее мнение по этому поводу. И в этот момент, не зная, где я, как я и с кем я, я поняла, что абсолютно и безвозмездно (если это слово сюда подойдет) счастлива.