Семен Данилюк - Милицейская сага

Послышались вялые смешки.

- Именно что! Так вот ГКЧП хваленый и есть этот самый жуткий тараканище. Так что, испугаемся и - по углам, по щелям? И - какими глазами потом посмотрим на наших детушек, которых сегодня готовы из трусости отдать на ужин?

- Хорош тараканище! - хмыкнули из задних рядов. - В Москве-то, говорят, танки. И Верховный Совет РСФСР арестован.

- Враки! - пресек смуту Тальвинский. - Был бы арестован, не было б танков. Да и давно б сообщили!

- Андрей Иванович, - помрачневшая от необходимости противиться начальству Зотова, жена полковника КГБ, поднялась со стула. - Я что-то не пойму, о чем мы здесь говорим. Какова позиция руководства Управления?

Вопрос оказался по существу - зал вновь притих.

- Нет позиции! - стараясь выглядеть убедительным, отрубил Тальвинский. Хотя вполне возможно, и даже скорее всего, что робкое управленческое руководство поспешило вслед за обкомом отрапортовать о неизменной преданности.

Судя по скептическим лицам, это же предположили и другие.

- Но это не значит, что ее не должно быть у нас! - с новой силой обрушился на слушателей Андрей. - Сейчас каждый человек, каждый шаг может...

- Что предлагаете? - хмуро перебил Малютин.

- Я подготовил текст обращения к Верховному Совету РСФСР о готовности сотрудников отдела выполнять только указания Верховного Совета - от имени законно избранного президента СССР.

Вышедший из повиновения зал теперь откровенно бурлил страстями. Вскочил и, вновь размахивая "Правдой", яростно прокричал что-то Галушкин. Но за общим криком голос его не был слышен.

- Повторяю! Вопрос выбора - дело совести каждого! - могучий бас Тальвинского покрыл гвалт. - Предлагаю только подумать, что завтра, когда путч будет подавлен...

Зал примолк.

- А он будет подавлен! Так вот каждого спросят: "Что ты сделал для защиты демократии? И можно ли тебе доверять дальше?". Я первым ставлю подпись.

Он демонстративно достал авторучку и, размашисто черканув по бумаге, откинулся с отрешенным видом:

- Желающих - прошу!

Безмятежность его была обманчива. Через прищуренные веки Андрей не всматривался - вгрызался глазами в собравшихся, пытаясь определить настроение. А настроение было не ахти. На начальника райотдела посматривали с сочувствием. Но это было опасливое сочувствие здоровых пока людей к человеку, пораженному смертельным и заразным вирусом. Кто-то, стараясь делать это незаметно, принялся потихоньку передвигаться к двери.

- Я полагаю, Андрей Иванович прав, - прошелестело сзади. И, к всеобщему изумлению, поднялся тихонькой робкий Марешко. - Когда-то, да надо перестать бояться. Я подписываю.

- У меня это... соседка сегодня в Москву ездила за продуктами. Говорят, что Верховный Совет РСФСР и впрямь собрался и потребовал освободить Горбачева, - вроде в никуда поделились последней, обнадеживающей новостью из задних рядов.

- Точно! И мне сеструха звонила! - послышалось из угла. - Эх, была - не была!

К столу президиума потянулся ручеек. В комнате загалдели. Гомону добавляли подписавшие - теперь уже они подстрекали остальных.

- Ну, Андрей Иванович, подвели вы нас под монастырь, - над подписным листом склонился Муравьев. - Так всем отделом и загремим по этапу.

Не удержавшись, Андрей озорно подмигнул. Свершилось: следом за лидером выстроилось отделение госавтоинспекции.

23.

Углубившись в себя, Виталий Мороз шел по длинному корпусному коридору. Тяжелые чувства не оставляли его. После стремительного отъезда Тальвинского утром сорвалась и обеспокоенная Альбина, прихватив по просьбе Мороза упиравшуюся Марюську.

Но - странное дело - оставшись владельцем огромадных площадей, Мороз резко поумерил свои сексуальные порывы. Как-то не ложилась душа. Саднила и кровоточила. Не то чтоб он был в полном восторге от того, что происходило вокруг последние годы. Особенностью Мороза было то, что он не принимал или не отвергал что-то вообще. Всякое явление связывалось для него с кем-то конкретным. События двухлетней давности, когда он, еще молокосос, узнал про разоренное братство котовцев, а потом у него на глазах погиб замечательный парень Колька Лисицкий, поселили в нем тлеющую, но неистребимую ненависть к Паниной и всем, кто в той истории был с ней связан.

"Твоя проблема, Виташа, - ты не умеешь абстрагироваться, - не раз в сердцах пенял ему Тальвинский. - Нельзя возненавидеть на всю жизнь. Вообще нельзя признавать или отвергать что-то раз и навсегда. Меняется вокруг мир, меняются люди. А ты в них, новых, продолжаешь видеть то, чего, может быть, давно нет".