Дер Нистер - Семья Машбер

Едва Мажева ушел, дверь снова отворилась, и в дом вошел еще один нежданный человек. На сей раз это был зажиточный торговец Лейбуш, владелец самой большой бакалейной лавки на «Песках». Не в пример другим в этой части города, у него в лавке был даже приказчик — признак процветания и обилия покупателей, с которыми жена и дети Лейбуша уже не были в состоянии управиться.

И вот этот самый Лейбуш заявился к Малке-Риве в дом, и не с пустыми руками, а с сумкой, набитой пакетами. Войдя в дом, Лейбуш спросил, действительно ли здесь живет Малка-Рива.

— Да, — ответили ему.

— Доброе утро, — обратился Лейбуш к Малке-Риве, как к старшей в доме, уловив по каким-то признакам, что она здесь главная. — Это вам… От меня, из моей лавки… Хотя вы у меня не покупаете, все же вы меня, наверное, знаете. Меня все знают: Лейбуш — это, слава Богу, имя!

Лейбуш Бурбеле — так его прозвали за то, что он был суетлив, суматошлив, говорил быстро и невнятно, глядя при этом не в глаза собеседнику, а куда-то в сторону. Вообще-то он был не слишком разговорчив. Но сейчас, когда он, Лейбуш, который, «слава Богу, человек с именем», которого знают все, не исключая и тех, кто в его лавке не покупает; сейчас, когда он, Лейбуш, рано утром сам лично потрудился, оставил лавку, и, несмотря на то что у него как-никак почти оптовая торговля, что жена и дети его уже не в состоянии управиться с покупателями, так что приходится держать мальчика, — сейчас, когда ему самому, как мальчику, пришлось доставлять на дом покупку, он считал нужным объяснить это:

— Это из моей лавки, мой товар и моя корзинка… Будьте так добры, освободите корзину… денег я не требую, денег мне не надо, только дайте, пожалуйста, расписочку, что сполна получили… А в дальнейшем можете сами приходить, можете прислать ребенка, когда потребуется… Деньги не надо, только записочку… Достаточно записочки…

В корзинке было все, что необходимо иметь в доме, — крупы, сахар, чай и другое. Опорожнить корзинку заняло немало времени. Во-первых, и в самом деле было что вынимать из нее, во-вторых, у жены Зиси дрожали руки. Малка-Рива молчала… Как бы то ни было, на душе у нее потеплело.

— Так имейте в виду, только записочку… — повторил Лейбуш, взяв в руки кошелку. — Можете сами прийти или прислать ребенка… Деньги не надо, уже уплачено.

То, что произошло, когда Лейбуш ушел, было уж совсем как в сказке.

Прежде чем жена Зиси успела разложить по местам все, что принес Лейбуш, и прежде чем все успели подумать каждый про себя, следует ли обсудить происшедшее, — в доме Малки-Ривы было так заведено: подумать, а потом говорить, — сначала дети, а потом и взрослые услышали, как к дому подкатил фаэтон. Что это именно фаэтон, узнали по мягкому стуку хорошо смазанных колес. Вообще-то фаэтон на нищей окраине явление не частое. Это подкатил доктор Боймгольц, тот самый доктор, кто кроме платы за визит требует плату и за экипаж, как за чужой, нанятый, хотя ездит на своем собственном. Он большой скопидом, в городе его недолюбливают, но приглашают чаще других врачей.

Бедные люди к нему не обращаются — слишком дорог, а о том, чтобы вызвать его на дом, — им нечего и мечтать. Боймгольц высок, долговяз, он хромает, волочет ногу за собой, как лишнюю, и, видимо, поэтому всегда сердит, зол и особенно охотно вымещает злость на своих пациентах-бедняках. Никогда по-человечески слова не вымолвит и ни за что не повторит сказанное.

— Доктор уже один раз сказал, — сердито говорит он, когда его просят повторить еще раз или что-либо объяснить.

Когда дети и взрослые услышали стук колес и подошли к окну, они увидели, как Боймгольц вылез из фаэтона напротив их двери и, не спрашивая ни у кого, сразу угадав жилище больного, направился в дом.

И на этот раз, как и всегда в тех редких случаях, когда ему приходилось посещать бедняка, он, подойдя к двери, нагнулся, чтобы не зацепиться головой. Он сразу увидел больного и подошел к его кровати; к нему тут же подбежали с табуреткой. Боймгольц тяжело на нее опустился и, кое-как примостив свою хромую ногу, стал расспрашивать Зисю — когда он заболел, сколько дней лежит в постели, как чувствует себя сегодня, что болит, на что жалуется.

Доктор Боймгольц на этот раз вел себя не так, как обычно с бедняками. Перед осмотром больного он почти так же, как при осмотре состоятельного человека, узнал у родни подробности, касающиеся болезни; кроме того, заметно было, что Боймгольц почему-то на этот раз не спешит. Обычно он просил домашних поддержать пациента, потому что ему из-за хромоты неудобно осматривать лежачего — трудно нагибаться. Но тут он все-таки нагнулся над больным, вытянув больную ногу, как петух, который, прежде чем раскрыть клюв, отставляет лапку и взмахивает крылом. Боймгольц выслушал больного, выстукал и осмотрел с ног до головы. Когда он кончил осмотр, было видно, что теперь он знает о больном все — что с ним, чего ему недостает, чем болен, что нужно рекомендовать для восстановления здоровья и полного исцеления.