Дер Нистер - Семья Машбер

— Конечно, законно! Конечно, по-купечески! Конечно, можно. И мы на то имеем право, ведь нигде не сказано, что, если кто-нибудь хочет причинить тебе зло, ты обязан идти ему навстречу и просить его об этом… Напротив: «Пришедшего убить тебя — убей!» — вот что сказано. Перед нами именно тот случай, когда злоумышленника не жалко; наоборот, высшей жалостью по отношению к нему будет отсутствие жалости… Не важно, — постарался объяснить свои последние слова Яков-Иося, — что это пока только слух; есть такая поговорка: «В церкви звонят, значит — праздник…» Возможно даже, что Мойше Машбер сам распустил этот слух, чтобы иметь оправдание для своей ущербной и убогой совести и сказать самому себе: коль скоро слухи уже ходят и меня считают жуликом, так почему бы мне на самом деле не сжульничать, ведь имя мое запятнано, доверие ко мне подорвано… И когда кредиторы заблаговременно перебегают ему дорогу и не допускают обмана, то спасают они и себя, и, главным образом, его самого, потому что такое дело может для Машбера плохо закончиться… В общем, это всем на пользу…

— Вот как! — ухватился Цаля за ученое толкование Якова-Иоси. Согласно этому толкованию, получалось, что столкнуть человека в яму и не дать ему самому туда упасть — дело богоугодное и полезное. — В самом деле?

— Да, и по закону Израиля, и по закону языческому — можно, нужно и справедливо, — твердо сказал Яков-Иося, очень довольный тем, что ему удалось найти оправдание поступку, который на первый взгляд может показаться злодеянием, граничащим с разбоем…

От радости он даже перестал шагать вдоль стола… И когда он подошел к своему месту и дотронулся рукой до недопитого стакана чаю, в который Шепсл плеснул кипятка, Яков-Иося повторил — больше для себя самого, чем для Цали:

— Конечно, можно, со всех точек зрения.

Оба — и Цаля, и Яков-Иося — уже забыли о векселях, которые первый не собирался покупать, а второй не собирался продавать. Оба были довольны: Яков-Иося — тем, что ему в дом принесли важную новость, которую необходимо было знать, во-первых, для того, чтобы находиться в курсе дел, а во-вторых, чтобы предпринять верный ход, если слухи подтвердятся. А Цаля радовался тому, что, придя сюда одиноким, обиженным и озабоченным, не зная, как выступить против Мойше Машбера, заставившего его усомниться в своей долголетней ростовщической опытности, и сомневаясь, принесет ли его выступление пользу, теперь получил разрешение на поступок и авторитетное оправдание этого поступка; Цаля понял, что находится плечом к плечу с очень влиятельным человеком и как бы он ни поступил, его ждет поддержка, ему обеспечен успех.

Яков-Иося, повертевшись у стола, сел опять на стул, намереваясь продолжить занятие, от которого оторвал его Цаля своим приходом, — чаепитие и чтение книги. Это должно было послужить для Цали знаком, что визит его окончен и что пора уходить. Цаля собирался было подняться, попрощаться и покинуть дом, но в эту минуту отворилась дверь и на пороге показался еще один тихий утренний гость. Это был Сроли Гол.

Сроли давно уже не посещал богатых домов, а с тех пор, как сошелся с Лузи, вообще порога таких домов не переступал. Он и на этот раз зашел к Якову-Иосе не случайно, а потому, что его заставило важное обстоятельство.

Он явился с намерением, противоположным намерению Цали: тот собирался нанести Мойше Машберу последний удар, а Сроли — отвести этот удар от Мойше.

Зная, каким влиянием обладает Яков-Иося в городе, и помня, что он один из тех, кому Мойше Машбер задолжал крупную сумму, Сроли хотел выяснить намерения Якова-Иоси: собирается ли тот придушить Мойше Машбера немедленно или склонен выждать и посоветовать другим поступить так же.

Отворив дверь в столовую Якова-Иоси, Сроли остановился на пороге, словно сомневаясь: входить или нет. Потом решился, сделал резкий шаг, как делал всегда, когда приходил в дом, где ему не очень рады, желая таким шагом показать, что ему безразлично, как воспринимают его посещение, что он считается только с самим собою, со своей собственной волей.

Он подошел к столу — по своему обыкновению, не здороваясь, и еще до того, как был замечен хозяином и его гостем, который уже собирался уходить, приблизился к самовару и, не дожидаясь приглашения, стал наливать себе чай.

Он упорно молчал и, будто ни на кого не глядя, следил за обоими из-под надвинутого козырька: чутье подсказывало ему, что минуту назад между ними была заключена сделка, которая привела их в доброе расположение духа.