Дер Нистер - Семья Машбер

У них есть свои синагоги, где даже по субботам и по праздникам кончают молиться значительно раньше, чем в городе. Прихожане — народ деловой, да к тому же и малограмотный, они не любят подолгу пялить глаза в молитвенник, их тяготит чрезмерная близость к Богу, который им малопонятен, и они торопятся к себе домой, где все просто и ясно.

Здесь соблюдают общепринятые обряды и обычаи, но законов не уважают, строгости, говорят они, не для бедняков. Быстро покончив с молитвой, особенно летом в субботу, они после обеда снимаются с места, прихватив одеяла, подушки, и направляются целыми семьями за город к переезду за железнодорожную линию на зеленые лужайки.

Здесь они устраивают привал и располагаются по-цыгански — кто отдыхать, кто порезвиться, размещаются парочками, ведут себя непринужденно, по-своему флиртуют. Если бы кто-нибудь из первого круга этого города, кто бы он ни был, увидел все это, он бежал бы прочь от виденного, словно ошпаренный, закрыв глаза и заткнув уши.

Да, много тут всевозможного отребья, темных и подозрительных личностей, но как бы ни было их много, все же их меньшинство, и не они составляют основное ядро населения этого города. Большинство — это извечные труженики-бедняки. И человек, обладающий зорким глазом, уже тогда мог разглядеть в этой трудовой массе ростки будущего.

Однако в годы, о которых мы здесь повествуем, населяющие предместья труженики были слабо связаны с городом, жизнь их была обособленна, городские обыватели не баловали их вниманием.

Но настанут времена, обязательно настанут, хотя и много позднее, когда весь город станет прислушиваться к этим местам, именно отсюда, из этих трущоб, повеет освежающим ветром. Сюда, в эти развалившиеся хибарки, к их нищим обитателям — мастеровым, ремесленникам придут лучшие сыны города, чтобы с бьющимися сердцами узнавать необычайные новости и набираться радостного опыта. Перед полуразвалившимися порогами склонят свои головы люди куда более образованные и знающие, чем те, что живут здесь, потому что, неся этим беднякам просвещение, они и сами обретут силу нового учения.

Сначала будут созданы небольшие кружки, которые со временем разрастутся. Почувствовав в себе силу, окрепнув и созрев, они объединятся, и в один из вечеров — город навсегда запомнит его, как начало новой эры, — люди соберутся вместе и тесно сомкнутыми рядами направятся в город…

Вечерний сумрак укроет их, и в темноте будет слышен только густой гул, будто издалека на город надвигается наводнение. А местные обыватели-хозяева, привыкшие к своей, поколениями сложившейся жизни, услышав этот приближающийся гул, выбегут на улицу. Их поразит никогда не виданный поток людей со знаменами впереди. Они услышат песню, с не слышанными ранее словами, в смятении и испуге они будут думать, что это движется на них какая-то напасть, идущая, может быть, от самого дьявола. И тогда, в ужасе, они будут стараться отвести глаза от этой движущейся народной массы и начнут звать своих детей, чтобы упрятать их в своих домах под своей крышей. Так наседка при надвигающейся опасности собирает цыплят под крыло.

Все это будет, но будет много лет спустя, и тогда, позднее, мы подробно расскажем об этом. А пока еще — не время. Пока мы должны вернуться во вторую часть города, зайти в один из домов и надолго задержаться там.

Дядя Лузи был старшим братом Мойше, а оба они — сыновья известного в свое время раввина и даяна, жившего на Волыни в большом городе на границе с царством Польским.

Братья редко виделись друг с другом, потому что жили врозь. Мойше — в крупном еврейском торговом городе N, где он славился своим богатством и поставленным на широкую ногу домом, а дядя Лузи не был ни богатым, ни знаменитым и жил в маленьком заброшенном городишке где-то у границы. И все же как гордился Мойше своим братом, как восхищался им! Приезд дяди Лузи в N бывал событием не только для самого Мойше, но и для всех его дочерей, зятьев и большинства внуков.

Так одному из ребят запомнилось — это чаще всего случалось в сумерки. Малыш забегал на минутку домой с улицы за чем-нибудь вкусненьким или чтобы раздеться и, не задерживаясь, мчаться на улицу опять к своим сверстникам. И вдруг он замечал какую-то перемену в доме, будто что-то случилось: полы натерты, все одеты по-праздничному. «Наверное, гость», — догадывался ребенок.

— Кто приехал? — спрашивает он у прислуги, потому что взрослые все заняты и детьми никто не расположен заниматься и отвечать на их вопросы.