Дер Нистер - Семья Машбер

Ей было тяжко тогда, в первый раз, когда старшая прислуга начала ее уговаривать дать согласие. Гнеся уступила: ей казалось интересным оказаться невестой в богатом доме, на золотом дне… Подобные мысли затмили сознание. Но сердце так и не смогло отделаться от страха, ведь она знала, кто такой Алтер, чем он был прежде и кто он сейчас, даже в последнее время, когда он уже как будто выздоровел.

— Душенька!.. Милая! — всхлипывала она, обращаясь к старшей прислуге. — Я боюсь… Не знаю, на каком я свете… Куда иду и что делаю…

Но дело уже улажено. Как ни грыз мышонок раскаяния душу старшей прислуги, когда она думала, что, возможно, и вправду сглупила, уговаривая Гнесю согласиться на брак с Алтером, но сватовство состоялось, отказываться поздно, и, чувствуя свою вину, она все же неуверенно храбрилась.

— Ты брось дурака валять! — кричала она с притворной злобой. — Что за слезы ни с того ни с сего? Смотри-ка, пожалуйста, можно подумать, что ее резать собираются! Тебя замуж выдать хотят! Не хочешь, что ли?

— Нет, то есть да… — отвечала Гнеся, плача. — Но я боюсь.

— Боишься? Помолись… Чего боишься? Как бы принц на тебя не позарился или как бы мясницкие собаки твоих шелковых одежд не разорвали?..

Она так строго говорила с Гнесей, потому что хотела, во-первых, рассеять ее тревожные мысли, а во-вторых — приглушить голос собственной совести, которая не давала покоя и заставляла каяться.

Постепенно, однако, Гнеся успокоилась. После разговора с Мойше Машбером и с Гителе, выслушав их наставления, она стала готовиться к приходу портного, который должен был явиться через несколько дней снимать мерку на подвенечное платье.

Гнеся молчала, краснела и держалась за кофточку, так как чувствовала себя не слишком свободно с Юдис, которая давала советы, будто бы глядя свысока, хотя Юдис пыталась держаться с Гнесей как с равной. Юдис делала все это для того, чтобы угодить родителям. Она понимала, что ради Алтера, принимая во внимание его состояние и положение, приходится спуститься с высоты и даже встать на одну ступень с Гнесей, впустить ее в семью и приблизить к себе. Юдис старалась обращаться с Гнесей столь же бережно, как и все в доме: даже зятья, узнав о сватовстве и о предстоящей свадьбе, стали смотреть на невесту Алтера более мягко, по-родственному, не подчеркивая большой разницы, до сих пор державшей их на расстоянии от нее, прислуги.

В это время уже не обращали внимания на нехватку наличных денег и, насколько позволяли средства, не считали расходов, не скупились и тратили. После разговора Гнеси с Мойше и Гителе в дом пригласили портных — мужского и дамского, потом закупили материал на платья, добились от портных обещания выполнить заказы как можно скорее и приступили к снятию мерок с жениха и невесты.

Мерки снимались в двух отдельных комнатах: в одной — с Гнеси, в другой — с Алтера.

К Гнесе прислали Иошуа-хасида, человека очень набожного, с безупречно чистой, красиво расчесанной бородой, всегда одетого в субботний кафтан и картуз. Мерку он сам никогда не снимал, потому что боялся не только притронуться к женщине, но и взглянуть на нее, когда она вынуждена предстать пред ним в некотором неглиже; для этой цели портной приезжал не один, а приводил с собой старшего подмастерья, который снимал мерку, а Иошуа время от времени лишь искоса поглядывал на работу своего помощника, ведя благопристойные разговоры с хозяевами-заказчиками и записывая в свою книжечку для памяти длину, ширину и прочие мерки.

Иошуа и на этот раз прибыл в сопровождении молодого парня, который знал о том, что творится в доме и кто такая Гнеся. Снимая мерки, он позволял себе держаться с нею свободнее, чем в тех случаях, когда имел дело с дочерью зажиточных или богатых родителей, к которой лишний раз и прикоснуться запрещено… Но тут все оказалось иначе: когда парень просил Гнесю поднять руки, чтобы он мог измерить расстояние от подмышек до талии, объем груди, ширину бедер или спины, он старался подольше задержать свои руки на Гнесе, погладить ее якобы ради точного измерения, а на самом деле думал о том, как по возвращении домой будет хвастаться перед остальными подмастерьями…

Все это время, пока снимали мерку в присутствии Гителе и старшей прислуги, Гнеся чувствовала себя скверно, стесненно и неловко. На глаза навертывались слезы… Каждый раз, когда подмастерье позволял себе очередную вольность, она хваталась за кофточку и вздрагивала, будто это Мажева намерен совершить непристойность… Перед глазами стоял туман, она никого не видела — ни Гителе, ни даже старшей прислуги, которая была ей ближе всех; на всех этих людей она смотрела точно сквозь вуаль и, стоя полураздетая, пугаясь своего обнаженного тела, видела перед собой Мажеву, зовущего ее в глухую подворотню…