Леонид Сергеев - До встречи на небесах

Через пару дней Яхнин позвонил:

— Ты куда пропал? Уборщица волнуется, «странный жилец, — говорит, — не появляется, но бумага и карандаш на столе лежат».

— А ты за меня черкани что-нибудь, чтоб она упокоилась, — сказал я.

На следующий день Яхнин позвонил снова:

— Вчера написал на твоих листах: «Жизнь и смерть негодяя». Роман. Глава первая… А сегодня уборщица сообщает: «Появился, начал писать роман». Так что, Сергеев, приезжай, дописывай.

Я так и не приехал. Вместо меня туда с радостью покатил кто-то из друзей (то ли Мазнин, то ли Кушак), кто-то из них решил «отдохнуть от семьи и поработать в тишине». В дальнейшем эти субчики не раз писали от моего имени заявления на путевки и всласть «отдыхали» два срока.

В командировки от Союза писателей я никогда не ездил. Однажды, лет через пять после получения членского билета, секретарь Союза Ф. Кузнецов сказал мне (между делом, когда привел дочь в изостудию):

— Почему вы не берете командировки? Мы ведь не бедные, на это у нас всегда есть деньги (в самом деле, многие ездили и за границу). Надо ездить, чтобы знать жизнь страны. Все ездят, а вы что, хуже?

Я давно мечтал побывать на Дальнем Востоке, и, написав заявление, отдал его в секретариат Луковниковой (в то время гражданской жены Яхнина). Через некоторое время у нее спрашиваю, что с моим заявлением.

— Тебе отказали, — небрежно бросила Луковникова.

А месяц спустя встречаю Кузнецова:

— Ну, так и не надумали попутешествовать?

Я объяснил, что к чему.

— Опять Луковникова! — возмутился вождь Союза. — Ничего мне не передавала. Не первый раз так поступает, но уволить ее не могу, за ней стоят определенные силы.

Только позднее я узнал, что в писательском Союзе давно идет тайное противоборство между «патриотами» и «сионистами», а поскольку последних больше, они чаще и побеждают. И понял, почему Луковникова всегда пыталась доказать мне, что литература не мое дело. Много раз сталкиваясь со мной где-нибудь в холле ЦДЛ, эта штучка ни с того ни с сего выдавала:

— Читала твою книжку, которую ты Яхнину подарил. Слабая. Ни сюжета, ни характеров…

Или:

— Рассказы так себе. Скукота. Диалоги совсем не умеешь писать.

Яснее ясного, она это говорила с определенным умыслом, чтобы заронить в меня комплекс неполноценности, подавить мои устремления. Наконец, однажды она проявила себя во всем блеске. В тот день, уходя с работы, она что-то выясняла с Яхниным у гардероба ЦДЛ (они находились в разводе и накануне, по просьбе Яхнина, я отвез ей ключи от ее квартиры). Я был выпивши, и увидев своего дружка, ринулся к нему. Он неловко заулыбался, махнул мне издали:

— Ты сидишь в Пестром? Сейчас подойду.

Луковникова злобно взглянула на меня и процедила:

— Пьяная рожа! Русские совки!

Она процедила это тихо, для Яхнина, но у меня неплохой слух, я все четко услышал, и сделал вывод — она злобная русофобка. У Яхнина память не хуже, чем у меня слух, и если он соберет в кулак совесть, то подтвердит ее слова. А мой вывод позднее подкрепил электрик И. Передельский:

— …Давно известно, она махровая жидовка. А прозвище ее знаешь? «Исчадье ада»!

Самое странное, когда Яхнин с Луковниковой разошлись окончательно и она перебесилась и успокоилась, от нее на меня прямо полилась приветливость — увидит, подходит с улыбкой:

— Как дела?

Я не здоровался, отворачивался, проходил мимо, но в следующий раз опять — улыбается, «как дела?». И даже — «как пишется?». Это продолжается до сих пор. Я не знаю, такая наглая беспринципность — издевательство или забывчивость за давностью лет, или готовность (в пику Яхнину) наладить дружеские отношения, или желание просто вдоволь порезвиться? Поди разберись, что на уме у этой литературной дамочки. Но что я знаю точно — Пестрый зал она называет «гадюшником», а всех русских прозаиков и поэтов пьющих в нем — «подонками», а пьющих еврейских — «талантами». Некоторых «талантов» (например, переводчика Л. Миля) она укоряла:

— Как ты можешь общаться с этими пьяными совками?! (он сам об этом мне говорил незадолго до самоубийства, когда вернулся из Израиля).

Кстати, подобное, но в более мягкой форме, однажды высказал известный поэт В. Соколов, когда мы обмывали вступление в Союз поэта В. Левыкина (Соколов дал ему рекомендацию). Мы сидели втроем в Пестром и Соколов, обращаясь к Левыкину, спокойным, ровным голосом произнес:

— И что вы, Слава, постоянно здесь сидите… с этой пьянью? — он поморщился и кивнул за спину.