Станислав Олефир - Колымская повесть

Вы приисков, лагерей для зеков у нас понастроили, все колючей проволокой обмотали, нас не спрашивали. Куда оленей не погонишь, везде проволока. Теперь живем хуже, чем зеки. Так они, зеки которые, двадцать лет в тюрьме отсидели и уехали на «материк», а мы всю жизнь за проволокой живем…

Женщин не принято спрашивать об их возрасте, пожилых в особенности. Но бабушка Хутык и бабушка Мэлгынковав пожилые до такой степени, что все эти условности ни к чему, а мне интересно узнать, сколько им было, когда американцы строили в Наяхане радиостанцию, когда пришли бочкаревцы и, наконец, когда арестовали и увезли на баржах богатых оленеводов? Об американцах обе бабушки ничего не помнят и уверены, что мачты стояли в Наяхане всегда. Бочкарева бабушка Хутык не видела, а бабушка Мэлгынковав только один раз, да и то сквозь щелочку в яранге. Бочкарев вместе с солдатами приехал в их стойбище, приказал забить шесть оленей, погрузил мясо и уехал. О кулаках бабушка Мэлгынковав рассказывает более подробно. Ее дядю объявили кулаком только за то, что у него были две собачьи упряжки. Сначала в стойбище приехали три милиционера и их начальник. Этот начальник хорошо понимал по корякскому, но делал вид, что не понимает. Вот и подслушивал, о чем говорят между собой коряки. Потом дядю арестовали, отвезли в Гижигу, а оттуда погрузили на баржу, и с тех пор о нем ничего не слышали,

— Вывезли далеко в море и всех утопили, — без тени сомнения заявляет бабушка Мэлгынковав. — Он сильный был и очень выносливый. Когда на празднике боролись, всех побеждал. Ночевал неделями в снегу без всякой яранги, и несколько дней ничего не кушал. Если бы не утопили, обязательно выжил. Милиционеры тогда многих арестовали и в Гарманде, и Парени, и Камешках.

— А шаманов они не трогали?

Бабушка Мэлгынковав, прикрыв глаза, старается вспомнить, как поступали с шаманами, но это ей не удается. Она разводит руками и обижено заявляет:

— Совсем не помню. Неграмотная я. Кто помоложе, у них спросить можешь.

На помощь подруге приходит бабушка Хутык:

— Нет, шаманов не трогали. За что их трогать? У нас шаман Икавав самый бедный был на все стойбище. Своих оленей совсем не имел. Когда на охоту ехал, у моего отца брал или у Толповала.

— Не очень важный был у вас шаман, дорогие бабули, если не сумел сам себе оленей нашаманить, — улыбаюсь я.

— Зачем говоришь плохо? Он хороший шаман был. Самый лучший! — с возмущением протестует бабушка Хутык, — Возьмет бубен, обойдет вокруг стада, ни один олень через его след не переступит. Три дня все стадо будет кружить на месте, а все равно не переступит. Или важенка кормить олененка не желает, бросила и побежала, как сейчас некоторые женщины в поселке делают. Шаман что-то такой важенке тихонько на ухо скажет, она сразу побежит к своему теленку и кормит. Теперь так ни главный зоотехник, никто делать не умеет. А Икавав каждый раз так делал. Копытку тоже лечил. Сегодня многие олени хромали, даже, дохлые валялись, а завтра ни один хромать не будет.

— А людей лечил?

— Конечно. Одна женщина в Парени заболела, шаман об этом узнал, к моему отцу пришел, сделай, говорит из каменной березы два длинных крючка. На снегу нарисовал, какие крючки ему надо. Отец долго старался, строгал, наконец, сделал. Шаман посмотрел, говорит: «Пойдет!» Потом этой женщине через рот прямо в кишки крючок затолкал и вытащил свернутый в кольцо волос. Говорит, теперь болеть не будет, но все равно скоро умрет. Видите, как волос сильно скрутился. Так всегда перед смертью бывает. И правда, болеть совсем перестала. Упитанная стала, красивая, как молодая важенка. Потом спать легла и умерла.

— Вы сами это видели? — спрашиваю бабушку Хутык.

— Все люди видели, — утвердительно кивает она. — Когда Икавав ей крючок в кишки заталкивал, я вот так совсем близко сидела.

— А сколько вам тогда лет было?

— Не помню. Уже, наверно, большая была. На рыбалку ездила, юколу делала. Вот как сейчас Лариска, была.

Внучке бабушки Хутык, о которой идет речь, лет тринадцать.

— А сколько вам сейчас?

Бабушка Хутык виновато смотрит на меня, переводит глаза на бабушку Мэлгынковав и, наконец, признается:

— Не знаю. У нас никто этим не интересуется.

Теперь моя хозяйка приходит на помощь подруге:

— Тогда этим никто не интересовался. Ни я, ни дед Хэччо, никто не помнит. Даже некоторые молодые совсем не помнят.

— Но как же вы оформили пенсию — на глазок, что ли?

— Зачем — на глазок? — с обидой говорит бабушка Мэлгынковав. — Нормально в конторе оформили. Пришли туда, Наташка спрашивает, сколько вам лет записать? Уже совсем старая, пенсию получать нужно. Я говорю, пиши сто лет. Она говорит, это много, вам семьдесят хватит. Я говорю, а пенсия тогда большая будет? Она говорит, нормальная будет, как всем. Тогда говорю, запиши семьдесят. Она записала. А ты говоришь — на глазоок!