Станислав Олефир - Колымская повесть

Наверно свои отношения они начали выяснять давно, крепко устали и чаще хватали когтями воздух, чем шкуру соперника. А может, они просто копили силы для очередной схватки, лапами же махали на всякий случай.

Четвертый медведь держался далеко от этой троицы, и, казалось, она его совсем не интересует. Те медведи сами по себе, он сам по себе. Он-то и был настоящим великаном. Любая из его лап не уступала в толщине среднему оленю, а туловище было огромней самой огромной бочки. Был он косматый, горбатый и в то же время какой-то необыкновенно мирный. Равнодушно так оглядел стоящих на пути оленей, затем перевел взгляд на сидящих у костра пастухов и, наконец, увидел меня.

Медведи двигались по дуге, я оказался как раз на пути великана, но это его ничуть не обеспокоило. Задержал на мне взгляд, моргнул и, отвернувшись, снова принялся рассматривать оленей. Я успел заметить, что глаза у него слезятся, и по щекам пролегли темные дорожки. И еще — на носу зверя между больших черных ноздрей приклеилось несколько пушинок. Наверно по пути он сунул нос в оставленное куропаткой гнездо или понюхал кустик пушицы.

С того мгновенья, когда увидел медведей, и до того, когда они скрылись в полоске прирусловой тайги, минуло немало времени, но я не успел ни пригнуться, ни даже пошевелиться. Стоял, смотрел и все. Словно это было не наяву, а во сне или еще как.

Странно вели себя и олени. Обычно даже слабый запах медведя вызывает у них страшную панику. Я помню, когда услышав шум убегающего от медведя оленьего стада принял его за катящийся по тундре поезд. От поднятого оленьими копытами грохота качалась земля. А здесь расступились, лишь бы освободить медведям дорогу, и спокойно смотрят. Один корб даже набычился, выставив на зверей огромные, похожие на ольховниковый куст рога.

Я какое-то время приходил в себя, бессмысленно глядя на кусты, за которыми скрылись медведи, затем бросился к костру. Бежал и восторгался тем, как сейчас удивлю пастухов, сообщив, что только что мимо их прошла целая толпа медведей, а они не заметили! К тому же, в этой толпе был и самый большой медведь!

Но к моему известию пастухи отнеслись более чем спокойно. Оказывается, они уже давно наблюдают за этими медведями. Сейчас у этих медведей гон, два сражаются за медведицу, а третий — совсем старик — ходит сзади и ни во что не вмешивается. Если и есть чему удивляться, так это тому, что медведица загуляла так поздно. Обычно все это происходит у медведей еще в первой половине лета. А эта, наверно, совсем молодая, «еще почти ребенок», только теперь в охоту и вошла.

Старый медведь уже не может участвовать в свадебных драках и ходит просто так — по привычке. Есть и среди людей похожие на этого увальня — никакого дела ему нет, и никто не приглашает, но обязательно заявится, как бы без него «не освятили воду».

Но это не самый большой медведь. Самого большого убили с вертолета, когда Кока еще служил в армии. Этот медведь любил пастись возле Упчанской сопки. Как раз там работала экспедиция, и все лето туда летал вертолет. Однажды утром от Упчана донеслись выстрелы, потом пошел снег. А все хорошо знают, если убьешь медведя, и пусть будет хоть самый жаркий день — обязательно выпадет снег…

Зимой многие оленеводы живут в ярангах, а летом в палатках. Яранга теплее и привычней, зато палатку и ставить и снимать легче, да и на нартах занимает места куда меньше. Поэтому Николай Второй живет в палатке и зимой и летом.

Обычно палатку он ставит рядом с жилищем деда Хэччо. Они вместе обучают ездовых оленей, вместе дежурят у стада, на пару сражаются против Коки и Прокопия в карты и домино. Кроме того, Николай Второй пилит деду Хэччо дрова. Дед боится бензопилы и предпочитает обходиться топором, а когда морозы, только на одни день нужна целая поленница дров. Вот Николай Второй друга и выручает. За это дед вырезает ему мауты, вырезает копылья для беговых нарт. Не удивительно, что и водку они пьют вместе, а когда дед Хэччо по случаю перепоя выходит из строя, Николай Второй отправляется пасти вместо него оленей.

Казалось, такой дружбе ничто не угрожает, но вдруг вчера дед Хэччо снял свою палатку и откочевал из нашего стойбища к устью ручья Аткечан. Виною тому — не кто иной, как Николай Второй. Когда мы играли в карты, он, между прочим, сказал, что минувшей ночью дед Хэччо храпел в своей палатке, как Лысоголовый корб. В нашем стаде есть старый довольно облезлый олень с простуженным горлом. Когда он спит, его храп слышен в дальнем конце стада. Мы немного посмеялись с такого сравнения, и снова занялись картами, а утром дед Хэччо свернул свою палатку и откочевал к Аткечану.