Станислав Олефир - Колымская повесть

В минувшем веке у подножья этой сопки нашли большого мамонта. «Один рог на двух нартах везли — рассказывал дед Хэччо. — Толстый! Все равно, лиственница». Тогда здесь произошло немало памятных всем событий. Один из сопровождавших экспедицию казаков поднялся на вершину сопки, выложил из камней «еще одну маленькую сопку» и установил на ней флаг. Этот флаг несколько лет трепетал наверху, и все это время охотники боялись даже приблизиться к нему, считая, что он поставлен для какого-то шаманства. Кроме того, начальник экспедиции подарил оленеводам две винтовки и так много патронов, что на них можно было выменять большое стадо оленей. Да и сам мамонт — тоже немаловажное событие. Но, так или иначе, сопку назвали Чайник.

Все из-за какого-то рассеянного участника экспедиции, который присел у костра вскипятить чай, почаевничал, да так и ушел, оставив чайник на лиственничном суку.

Здесь никогда не присваивают оставленной или даже утерянной кем-то вещи, полагая, что хозяин рано или поздно обязательно вернется за нею. А вот просто попользоваться могут. Точно так любой человек может взять на время спрятанные в лабазе котел, топор или нарты. Попользоваться, сколько нужно, потом возвратить.

Пастухам чайник очень приглянулся. Они были уверены, что чай из него куда вкуснее сваренного в обычном котле. А может так было и на самого деле, потому что в этом же котле варили мясо, рыбу, да и все остальное, а перед тем, как поставить воду на чай, котел никогда не мыли.

При каждом удобном случае оленеводы заворачивали к сопке, угоститься чаем из «котла для приготовления чая с длинным дырявые хвостом» и, конечно, поговорить о событиях тех далеких дней: мамонте, щедром начальнике экспедиции, напугавшем всех флаге. Дед Хэччо говорил мне, что чайник несколько раз возили на ярмарку до самого Анадыря. Нет, не продавать или менять. Просто посидеть вокруг него, попить чая из диковинного котла, побеседовать и, конечно же, удивить приехавших из дальних кочевий оленеводов такой посудой.

Вполне возможно, чайник жил бы до сих пор, если бы не медведь. Чем ему не приглянулся прокопченный многими кострами чайник — не знает никто. Может, косолапому некуда было девать силу, а может, пастухи все же сварили в чайнике кусок оленины, и запах мяса разволновал зверя. Медведь сломал чайник и унес с собою, оставив возле кострища длинный изогнутый лебедем носик и помятую дужку.

Носик я забрал на память, а дужку мы с Кокой подправили и приладили к новому чайнику. Лишь только сообщили по рации, что собираются прислать вертолет за мясом, попросили купить в поселковом магазине самый большой чайник. Потом мы отцепили от этого чайника эмалированную дужку, а на ее место прикрепили сорванную медведем. Смотрится такая посудина, конечно, не очень, но завернувший к сопке Чазю дед Хэччо все хорошо понял, поднял крышку и положил в чайник коробок спичек и непочатую пачку чая…

Известная всем пословица «Живет в лесу, молится тележному колесу» — не такая уж и выдумка. Я сам от долгих скитаний по тайге и тундре стал настоящим язычником. После удачной рыбалки возвращаю последнего хариуса в воду, чтобы быть уверенным — после меня в реке еще плавает рыба. Когда ухожу домой, говорю этой реке «Спасибо!» Благодарю и костер, у которого прокоротал ночь, избушку, в которой довелось остановиться. К тому же при встрече со знакомыми избушками я здороваюсь с ними, и однажды у меня из-за этого было приключение. Подхожу к затаенному в глухой тайге зимовью и, как обычно, говорю: «Здравствуй, избушка!» А в ней как раз отдыхал охотник из Омсукчана. Он и ответил: «Привет!» Голос у него густой громкий, словно у лешего. От испуга я опустился на землю.

Самое удивительное, что многие мои обычаи оказались очень похожими на обычаи оленеводов, хотя раньше об этих людях я знал совсем немного. Покидая охотничий участок, с тем, чтобы возвратиться туда снова, я оставляю там какую-нибудь памятную вещь — лопатку, которой маскировал калканы, солнцезащитные очки или фонарик. Оленеводы, если стоянка была удачной, оставляют на месте стоянки «лобик» оленя, и откочевывают с полной уверенностью, что еще не один раз придут сюда всем стойбищем.

Если же случится неудачная охота, и я решил оставить эти места навсегда, тогда «запираю» свою лыжню тремя веточками и ухожу, не оглядываясь. Ровно тремя веточками «запирают» нартовый след коряки, когда уезжают от того места, где сожгли умершего. Кстати, оглядываться при этом тоже не полагается. В те места, где это случилось, они стараются не заглядывать.