Станислав Олефир - Колымская повесть

Потом мы с дедом Хэччо долго сидели и наблюдали, как веточки схватываются пламенем, пыхкают струями дыма и, изогнувшись червячком, рассыпаются. Дед все еще переживал случившееся. По давнему обычаю его рода, он обязан приветливо встретить каждого прибывшего в стойбище, пригласить в гости, поделиться куском мяса или рыбы. Если человек плохой, ему следовало сказать об этом в глаза. Опять же, хорошо накормить, дать в дорогу еды и только потом выпроводить из стойбища. А прятаться вот так — не по-мужски. Ему — старому человеку подобное не пристало.

Когда-то наши олени принадлежали колхозу, председателем которого был камчадал Елисейкин. Камчадалы никогда не имели оленей и ездили только на собаках. Этот же запросто управлял оленьей упряжкой, мог один окарауливать трехтысячное стадо и на всех бегованиях забирал призы. За это его избрали председателем колхоза. Елисейкин ни часу не сидел в конторе, гонял на оленьей упряжке от стойбища к стойбищу, помогал пастухам, пил с ними спирт и, если кто терял оленей, колотил палкой.

Когда колхоз стал совхозом, председателя заменили приехавшим из Украины директором. Тот выстроил для оленеводов несколько двухэтажных домов, поставил на оленьих маршрутах жилищные комплексы, построил мастерскую по выделке кож. Заработки у пастухов стали хорошие, везде трактора, вездеходы, рации. Кажется, что еще людям надо? Они же директора не любят и все.

Отправляю в огонь очередную веточку и, дождавшись, когда она вспыхнет, спрашиваю деда Хэччо:

— А вас этот Елисейкин палкой бил?

Дед Хэччо какое-то время молчит, потом вдруг счастливо осклабивается, крутит головой и произносит:

— Бил. Конечно! Два раза крепко палкой бил. Я пьяный новую палатку сжег, потом олени десять мешков американской муки на фактории съели, он меня нормально палкой бил, которой оленей погоняют, потом мы с ним пили чай и спирт. Три больших чайника за один раз выпили. Ножами менялись. Хороший председатель был.

— А директор плохой?

— Очень плохой. Я в контору пришел, кухлянку снял, от снега выколачиваю, а он говорит: «Иди на улицу выколачивай. Здесь нельзя, здесь кабинет». А как я пойду на улицу выколачивать, там все равно новый снег идет.

Потом он меня спрашивает: «Что надо?» Надо, говорю, деньги. «Иди, — говорит, — получи в кассе». «Еще что, — говорит, — надо?» Надо, говорю, новые полозья нарты делать. Он бумажку написал. «Иди, — говорит, — получи в мастерской. Там заготовок сколько хочешь. Что еще надо?» Надо, говорю, путевку на курорт ехать, спину лечить. «Зимой, — говорит, — поедешь. Будет путевка. Мы знаем». А как он знает, что у меня спина болит? Я ему не говорил. Он снова говорит: «Что надо?» Ничего, говорю, не надо. Вертолет, говорю, надо. В стойбище лететь хочу. «Завтра будет вертолет, — говорит. — Иди, не мешай работать». Разве такой директор бывает?

— Не понимаю я вас, — говорю деду Хэччо. — Он вас палкой не бил, полозья дал, путевку пообещал, деньги тоже сказал получить. Вы при Елисейкине много зарабатывали?

Дед Хэччо удивленно смотрит на меня:

— Какие деньги! Агафон каждой день палочки ставил и все. А если оленя потерял, своего нужно отдавать. Я двадцать восемь оленей отдал. Совсем денег не было. Резиновые сапоги не мог купить. Летом на воде в торбасах возле оленей дежурил. Раскиснут, вот такие делаются. Сейчас денег много. Дорошенко говорил, машину можно купить

— Так что же вам еще от директора нужно? Квартиру выделил, деньги есть, не дерется, путевки на курорт — пожалуйста, а вы не любите!

Дед Хэччо снова удивленно смотрит на меня, словно я сморозил что-то несусветное, наконец, назидательно и даже с каким-то ко мне сочувствием спрашивает:

— А поговорить? Елисейкин, что по-эвенски, что по-корякски, что по-чукотски, как мы сейчас с тобой, разговаривал. Даже с якутами, когда мы у них оленей тафаларской породы покупали, нормально разговаривал. В стойбище приедет, тряпки женщинам привезет, патроны привезет, в каждой яранге чай пить пожелает. Нигде кушать не будет, пока сам для огня дров не притащит. Бегование скажет делать, самого упитанного оленя выставит. Потом этого оленя все кушают. Хорошо-о! Все Елисейкина очень любили. Он самый лучший председатель был…

В детстве у меня был школьный товарищ Леня Ковальчук, у которого было одиннадцать братьев и сестер. Жили они небогато. Хорошо, мать работала в больнице санитаркой, и каждый день приносила оставшиеся после больных суп и кашу. Так что совсем уж голодными не были. Зато веселее семьи в деревне не сыскать. Помню, получили зарплату и почти все деньги истратили на гармошку. Недели две мы старательно разучивали на ней «Гони куры со двора!», потом «голоса» оторвали, остальное приспособили выносить золу. Плитку топили соломой, золы много, а мусорного ведра не было. Вот мы растянем гармошку, насыплем в нее добрый мешок золы и тащим на огород. Там двое берутся за «басы», двое за рамку от «голосов», дружно нажмем — зола из гармошки, как из вулкана. Мы все в золе, зато весело.