Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Я готовился принять на себя из вагона очередной мешок, когда ко мне косолапым шаркающим шагом подошел бригадир.

– Завязывай! Этот несешь последний.

– Почему? – испугался я.

Неприятный страх охватил меня: его не устраивает моя работа, и он с позором выгоняет меня. Ведь он подошел именно ко мне.

– Потому что тебе нет восемнадцати лет. Для тебя рабочий день шесть часов.

– Но прошу вас! – взмолился я, глядя на его испачканные в грязи кирзовые сапоги с закатанными на икрах голенищами. – Я совсем не устал. Пожалуйста! Мне очень нужны деньги!

– А сколько ты хотел бы получить? – спросил он, как мне показалось, с усмешкой.

– Десять рублей, – еле слышно промолвил я, назвав ту крупную сумму, о которой мне говорил работяга.

– Я тебе червонец и выписал.

Советский червонец розового цвета с барельефом Ленина в овале – вместе с паспортом мне его протянула красивая Тоня в платье в горошек, и я, сунув и паспорт, и купюру в карман куртки, расписался в ведомости.

Я шел по незнакомым мне привокзальным улицам. Усталость вмиг слетела с меня, я не чувствовал под собой ног. Вдруг я понял, что ужасно голоден. Бутылка кефира и два бутерброда с колбасой, съеденные во время обеденного перерыва, мало напитали мой организм. В одном из домов я увидел молочную столовую и завернул в нее. Рисовая каша стоила четырнадцать копеек. Я взял тарелку каши, выскреб ее до дна и пошел за новой порцией. Добрая кухарка положила мне побольше, видя как я голоден, и полила сверху двумя чайными ложками растопленного масла. Я ни за что не хотел хотя бы копейку истратить из этих десяти рублей. Они целиком принадлежали Вере. И расплатился мелочью, которая была у меня в кошельке.

Когда, отяжелевший и сытый, я вышел на улицу, начинало темнеть.

Я сразу поехал на рынок.

Курага – волшебное слово! Я куплю ей два килограмма! Денег хватит!

Андреевский рынок был на Васильевском острове совсем близко от моего дома. Позавчера я осторожно выведал у матери, в каких фруктах больше всего витаминов. Она сначала удивилась моему вопросу.

– Тебе не хватает витаминов? – спросила она.

– Нет, – быстро ответил я, пытаясь отвести вопрос от себя. – Я ни при чем. Просто мы в школе заспорили: в каких фруктах их больше. Я сказал, что в яблоках, а Вилор – что в грушах.

Она улыбнулась.

– Груши конечно хороши, но в грушах не так много витаминов.

– А в яблоках? – спросил я.

– Осенью, в отличие от весны, во всех фруктах их много. В винограде, например, глюкоза. Полезны гранаты. Но больше всего в кураге. Поэтому курага очень дорогая.

– Курага – это что? – спросил я.

– Сушеные абрикосы. Вспомни! У Аркадия Ахмедовича была полная вазочка.

Я мгновенно вспомнил терпкий вкус тугих оранжево-янтарных и красновато-янтарных разрезанных пополам плодов.

Я вошел под высокие своды рынка. От расположенных в начале зала рядов картошки я отшатнулся, как от чумы. Я видеть не мог картошку Я весь пропах ею. Я пошел вдоль прилавков, и наконец нежно запахло яблоками, дынями, изюмом. Курага была у многих продавцов. Я выбрал медовую. Самую крупную и самую дорогую.

– Пробуй! – сказала мне восточная женщина. – Лучше не найдешь.

Я положил в рот одну штучку и стал жевать. Какая она была сладкая и терпкая! Она просто таяла во рту.

– Сколько будешь брать?

– Два килограмма, – ответил я.

– Вот это покупатель! – воскликнула сероглазая девица с завитыми кудрями, торговавшая рядом яблоками.

Я сконфузился, будто они могли всё знать обо мне, и, оправдываясь, сказал:

– У меня сестра ждет ребенка. Ей нужны витамины.

– Отличная курага! Одни витамины! – сказала восточная женщина, смуглой рукой накладывая курагу в большой бумажный пакет и взвешивая ее на весах.

Девица смотрела на меня с любопытством.

Стесняясь взглянуть в ее сторону – у нее были такие приманчивые серые глаза! – я принял пакет и поскорее заплатил. Курага стоила три пятьдесят за килограмм; мне причиталось еще три рубля сдачи.

Я отошел от прилавка, когда услышал вослед себе веселый девичий голос:

– Эй, чудо, только не заливай, что сестре! Посадил в девчонку семечко?

Я оглянулся.

– Правильно, правильно! – крикнула она и расхохоталась. – Корми ее как следует! Молодец! Она тебе такого парня родит!

На улице стемнело, день угасал, а я чувствовал в себе радость. Все ликовало во мне, все жаждало действия, подвига.

Надо было спрятать курагу, чтобы мать не увидела ее, если вдруг она окажется дома, когда я вернусь. Я прижал пакет к себе и побрел на набережную Невы, раздумывая по дороге, не купить ли еще и розу, красную, на длинном стебле, как символ любви? Мне не давал покоя тот разговор в ресторане, когда мать сказала: «Дари каждый день розы – и полюбит!»