Анатолий Ким - Радости Рая

Так бывало перед началом любой войны на Руси, так было перед началом первой чеченской войны. Я тогда жил писателем в деревушке Немятово, и мое деревенское имя таковым и было — Писатель. В мещерских смешанных лесах, в красных сосновых борах, в белых березниках округи выросло в то лето небывалое воинство белых грибов. За ними деревенские жители бегали по два-три раза за день, приносили переполненные корзины одних шляпок, на коротко отрезанных беспорочных ножках с белоснежной мякотью.

Я еще не знал в то лето, что писательская дорога привела меня под конец в широкую выемку на боку яблока, которое надкусил Александр Македонский, но так как между мною и им ничего не было, я вдруг оказался в голубом тумане, образованном тончайшим пухом сине-сизой плесени. Находясь внутри этого тумана, я и увидел белые грибы того года, когда началась первая чеченская война.

Утром я пошел в лес вместе с пожилой женщиной, Серафимой Михайловной, уроженкой этих мест, но которая жила и работала медсестрою в сумасшедшем доме под Москвою. В деревню приехала в отпуск, пожить у своей сестры Тамары Михайловны. Серафима, или, как ее звали сестра и другие жители деревни — Симка, была подслеповатой старой девою, высокая, сутулая, равномерно толстая, как самодельная тряпичная кукла. Серафима была бестолковой грибной охотницей и ни черта не видела на земле сумрачного леса, пропускала грибы, а то и прямо шла по ним, сбивая их толстыми ногами в шерстяных вязаных носках, обутыми в глубокие резиновые калоши. Отсюда, из сизого тумана плесени, родственной белым грибам, я увидел морщинистое лицо Симки, выпученные растерянные глаза — и решил подтолкнуть ее к умопомрачительному счастью, что сродни истинной райской радости.

— Серафима Михайловна, — сказал я, с сочувствием глядя на ее пустую корзину (в то время как моя была уже почти полна одними белыми грибами из тех боровых, которые местными людьми назывались «бугровыми»), — пошли бы вы вон в ту сторону, видите, где светло, там большая вырубка, по краю березки стоят… Вот вы и походили бы да поискали под этими березками, Серафима Михайловна.

И она послушно направилась в указанную сторону, — и я отсюда, из грибного сизого тумана, обладая высшим знанием о Мировой Плесени, к коим относились и белые грибы, увидел ту Симкину райскую радость, подобно которой сам для себя искал всю бесконечность своего пути на поверхности Земного шара.

Вот она как выглядела, Симкина райская радость!

— Ой! Ой! Ба-атюшки! Анатолий Андреевич, вы только посмотрите! Что творится! Ой, я не могу! Валидолу мне надо! Или хотя бы карвалолу! Ой! Ой! — и так далее.

Серафима Михайловна стояла у начала широчайшей вырубки, покрытой пнями, край которой, поросший старыми березами, был оставлен вырубщиками за ненадобностью. Березы стояли вдоль печальной пустоты вырубки в одном длинном ряду. Вся пожухлая трава под деревьями была утыкана, пробита крупными дебелыми, мясистыми, лоснящимися грибами из тех, что рождаются в красивых белых березовых рощах — как логическое продолжение райской красоты этих березовых рощ.

Я находился внутри сизого тумана плесени, окутавшего надкушенное и выброшенное яблоко, сам уже не существующий, как отдельный предмет вселенной, — и любовался прекрасной радостью старой Серафимы Михайловны, самозабвенно орудовавшей грибным ножичком, присев на корточки и перескакивая от одного гриба к другому с проворством молодой козочки.

После того, как полюбовался райской радостью Серафимы Михайловны, у которой другой такой и не было и не повторилось в той жизни, в которой мы вместе ходили за грибами, — я понял, кем мне предназначалось быть в той именно жизни. Я был одним из сторожей полей и садов Иисуса. Также был я и одним из музейных хранителей в галерее картин Его Отца. Находясь бог знает где, внутри какого-то туманного пространства, я тихо радовался тому, что в одной из своих жизней, которая прошла так коротко, — в три шага, — я имел эти скромные, но очень неплохие должности на земле.

А Серафима Михайловна, совсем обезумев от счастья, быстренько набила свою уемистую корзину очень большими, но вполне еще молодыми «зеленюшками», то есть белыми грибами с созревающим зеленоватым исподом-спороносицей. Затем, стоя посреди веселой грибной толпы, со всех сторон разглядывавшей ее, стареющая медсестра сумасшедшего дома — пучеглазая, неулыбчивая Серафима, никогда не имевшая мужа, вдруг кинулась выплясывать нечто похожее на деревенскую кадриль и кавказскую лезгинку одновременно.