Анатолий Ким - Радости Рая

Преданная служанка прожила с хозяйкой до восьмидесяти шести лет своей жизни и умерла девушкой, как и, впрочем, сама графиня. После смерти служанки-компаньонки стали присматривать за старушкой Толстой два ангела-хранителя: собственный графини и ангел-хранитель Домнушки. Они стояли по сторонам от кресла, чуть сзади, и настороженными глазами смотрели не на меня, а мимо меня, устремив взгляд на светящийся белым солнечным заревом прямоугольник входа, в котором виднелся прохаживавшийся мимо двери туда и сюда мой главный телохранитель Хасан — в чалме, с коротким карабином через плечо. Такими многозарядными карабинами нового образца с недавних пор была перевооружена вся королевская верблюжья кавалерия, и ангелам стало, наверное, беспокойно оттого, что им была неизвестна пробивная сила пуль нового оружия, и они еще не знали, заслонит ли их горний щит от его бронебойных пуль.

Я знал обоих ангелов, настороженно следивших за телохранителем Хасаном. В их общем деле хранителей тел значительных особ, а стало быть, и душ охраняемых, — у небесных и земных охранников были совершенно одинаковые уставные положения. По ним должно было знать — и в небесном ангелитете, и в земных охранных бюро личной безопасности — все о вооружении противной стороны. В данном случае горний ангелитет не был извещен о перевооружении верблюжьей кавалерии королевской стражи, и ангелы Сергий и Сахлин не получили надлежащих инструкций свыше. (Эти небесные чины были приписаны к охранной службе всех Александров на земле, а также по совокупности охраняли и писателя Акима (Иоакима) в его жизни и творчестве, ибо его родителями были — отец Андрей Александрович и матушка Александра Владимировна). Меня, марокканского принца Искандера (он же и русский царь Александр I), охранял высший чин из бюро охранки, в земной ипостаси сотник Хасан, о чем не могли знать ни Сергий, ни Сахлин. Вот и следили они настороженными глазами за Хасаном, который расхаживал туда и сюда перед раскрытой дверью маленького домика столетней графини Толстой. На меня они особенного внимания не обратили.

— Я плакала, голубчик, поэтому плохо вижу тебя.

— А почему вы плакали, графиня?

— Да вот, испугалась, батюшка мой. И куда же делись мои казачки, Сережка да Саня? Не знаете?

— Они стоят позади вас, графиня.

— То-то же! Смотри, не обижай меня, голубчик, они ведь заступятся. Мое имя Александра.

— Мое Александр.

— Теперь не плачу, и я вижу. А ты, случаем, не государь наш, Его Величество Александр Павлович?

— Он самый, милая графинюшка! Помните, я еще вас ущипнул за щечку, помпончика?

— Как же не помнить, батюшка! Помню. Я так плакала. А теперь, я чай, могу попросить, ваше величество, чтобы ты кликнул мне Домнушку?

— Домнушки нет, графиня.

— А где же она?

— Она у Господа на небесах.

— А как мне быть? Я сейчас опять буду плакать.

— Зачем тебе Домна, матушка-голубушка графиня?

— Мне нужно соску с молоком и на горшок посадить меня.

— Не нужно тебе соски, миленькая, и горшочек не нужен. Тебе и нужно-то — пять минут на солнышке посидеть да выпить две ложки родниковой воды в день.

— Тогда кликни казачков, пусть повезут меня на солнышко.

— Да ведь это я и сам могу, только прикажи, графиня.

Я переглянулся с ангелами, они расступились, и я покатил перед собой кресло на колесиках, благополучно выкатил его из комнаты, благо что в дверях никакого порога не было, пол был земляной и твердо утоптанный.

Она подставила седую голову под слепящее солнце Марокко, графиня Александра Федоровна Толстая, она же и принц Искандер Пехлеви Хасанид, то есть я, ибо между мною и Александрой ничто не громоздилось, не межевалось, не пылало в ярости междоусобицы. И белая, как пушистый шар одуванчика, со сквозящею розоватой кожей, голова старушки, покорно поникнувшая перед чужедальним солнцем и перед своей печальной судьбинушкой, была и моей головою.

Но не напрасно ли я почти через сто лет пришел проведать двухлетнего младенца, которого когда-то ущипнул за щечку? Ничто из того милого микромгновения не могло сохраниться в столетней голове старухи, чтобы отозваться на ностальгию Александра Первого, престолонаследника-отцеубийцы, который после своей смерти в Таганроге отправил земного двойника Федора Толстого, отца Александры, к далекому Алтаю, а сам в астрале отправился к африканскому Марокко. Там после столетнего отдыха в теле ливанского кедра продолжил царскую карму на Марокканском престоле — принцем Искандером Хасанидом.