Роберт Шнайдер - Сестра сна

После того как Элиас путем неустанных упражнений обрел голос, обладавший невероятно мягким звучанием, курат Бойерляйн назначил его читать но воскресеньям Послания апостолов. Но и на этом поприще наш герой долго оставаться не мог, так как невыразимо пленительный голос настолько завладевал прихожанками, что у них пропадало всякое благочестие. Как только мужечадо принималось читать, на евангельской стороне храма нарушалось подобающее богомольцам спокойствие. Скамьи начинали поскрипывать и пошатываться, все слышнее становился шорох воскресных юбок и треск лифов, руки либо беспрестанно поправляли прическу, либо нервозно барабанили пальцами по молитвеннику, башмаки норовили с грохотом свалиться с ног на пол, и наконец, в поминальное воскресенье, когда одна из престарелых Лампартерш при оглашении апостольского слова замертво хлопнулась об пол, курат Бойерляйн догадался, что голос Элиаса скорее умаляет благочестивое настроение, чем поощряет его. Иные из парней всерьез задумали разбить в кровь медоточивые уста того, кто так заморочил головы их бабенкам. Слава Богу, ему удалось этого избежать, так как та самая Альдерша, которую называли Сорокой, не замедлила выдать планы грозных ревнивцев. Надо, однако, понять душевную смуту мужиков, чьи жены начинали страшно ерзать и шуршать юбками при звуках ангельского голоса. Надо войти в их положение.

В четырнадцать лет Элиас закончил учебу, и мы не можем не ужаснуться тому, что он уже прожил больше половины своей жизни.

Напрасно читатель будет вместе с нами ожидать какого-либо события, мановения извне, которое вырвало бы Элиаса из тусклой дыры. Мог же какой-нибудь ученый путешественник, образованный меломан забрести по ошибке в Эшберг, сделать шаг навстречу Элиасу, услышать его голос и удивленно воскликнуть: «Взгляните же на него! Он еще заставит о себе говорить!» С каким удовольствием поведали бы мы о том, как прощается наш герой с отчим домом, который никогда таковым не был! О последнем его разговоре с животными на берегу Эммера — с ланью по имени Рези, с барсуком Вунибальдом, лисенком Липсом, хорьком Зебальдом и важным, надутым снегирем! О том, как он отправился в Фельдберг и своим чудобасом произвел фурор в Музыкальном институте! О том, как постиг он нотную грамоту и в игре на органе превзошел не только учеников, но и самого маэстро! С какой радостью мы представили бы читателю его «Первый квартет для струнных инструментов», если бы таковой был написан, сочиненную между делом фугу или какую-нибудь незавершенную, по великолепно задуманную часть сонаты! И с каким трепетом листали бы мы список сочинений Альдера, восторгаясь каждым новым опусом сильнее, нежели предыдущим.

Образованный ценитель музыки в Эшберг так и не забрел. А когда кое-кто все же и попал туда, то это была сама зависть во плоти.

Вернемся, однако, к мужеобразному ребенку, который по воскресеньям читал Послания апостолов голосом, приводившим одних в сладостное томление, а других — в бешенство. Однажды во время воскресной службы в маленьком храме произошел поистине несчастный случай, который, однако, никоим образом не связан с голосом Элиаса. Сколь бы неделикатно это ни прозвучало, мы должны сказать, что случившееся несчастье открыло Элиасу дорогу к музыке, подняло его на возвышение, на котором установлен орган.

Вармунд Лампартер, приставленный к мехам органа, был изрядным лентяем, да к тому же беспробудным пьяницей, и в то самое воскресенье он опять поднялся на свое место с перекошенным от хмеля лицом. Оскар Альдер хотел было немедленно отослать его домой, да испугался, что этот мерзавец не сумеет целым и невредимым преодолеть спуск по крутой лестнице. К тому же Лампартер с тупым упорством рвался исполнить перед Господом свой воскресный долг по части раздувания мехов. Горя желанием приблизить конец бесконечной проповеди курата, Лампартер начал со своего возвышения благословлять сидящую внизу паству. Когда какой-то шутник потянул пьяницу за рукав, тому удалось освободиться и даже прогундосить что-то на латыни, в этот момент и случилось несчастье. Вармунд Лампартер перевалился через барьер и упал на каменный пол. Бедолага разбился насмерть, но умереть мгновенно ему не суждено было, лишь на десятый день мучений, сопровождаемых душераздирающим криком, Бог милосердный навеки упокоил его душу. А на каменной плите, о которую ударилось грузное тело, курат Бойерляйн велел сделать такую назидательную надпись: