Мартин Эмис - Беременная вдова

По дорогое домой с пляжа (вела Шехерезада, быстро, словно соревнуясь со временем) Киту пришла в голову следующая важная идея: накачать Лили наркотиками. Это, конечно, было бы актом беззастенчиво преднамеренным, к тому же явным нарушением основного правила, гласящего «не делать ничего». Но в конце концов Кит интуитивно постиг ее, природу своих особых колебаний.

Он подумал, что оценка Шехерезады была приблизительно правильна — существовала пятипроцентная вероятность того, что Лили, подрагивая и теряя сознание, почувствует отклонение на своем ведьминском радаре — и, взявши фонарь, отправится на поиски. А пять процентов, как установил Кит, составляли слишком высокую цифру. От него не укрылось и то, что подобное видение, леди с фонарем, может не просто укоротить время, отведенное им с Шехерезадой, — оно, фактически, может его пресечь. Один к двадцати: когда все прочее кажется превосходным, когда все прочее переливается совершенством, именно такие мысли добираются до дна и останавливают кровь у тебя в жилах — разве не так? Добираются до дна, чтобы воспрепятствовать инструменту желания…

К тому же. Видите ли, он уже установил, в чем состоит особенность помехи, препятствия, стеклянной стены. И дело тут было в молодых людях Офанто, в молодых людях Монтале. Кит не мог внести сюда свое да и нет, не мог прибавить свой голос к голосам тех молодых людей. В каком-то неискупимом смысле это означало бы смеяться, когда Лили плачет. Предать ее, предпочтя другую, — именно это он был твердо намерен совершить. Но голосование должно остаться тайным голосованием. Поскольку все это должно сойти ему с рук. Кит не собирался обижать Лили. Вместо того он собирался накачать ее наркотиками.

Ни используемых насильниками опиатов, ни снотворного, валящего с ног лошадей, он раздобыть не мог. Однако у самой Лили имелись какие-то большие, пахучие коричневые таблетки (ярлык на пузырьке гласил: «Азиум — от нервов»), которые она принимала, когда путешествовала — и спала — самолетом. И вот в пятницу Кит испытал азиум в дорожных условиях. Он построгал его бритвенным лезвием и запрятал опилки в бокал prosecco (аперитив, который предпочитала Лили) — его язык не ощутил абсолютно никакого вкуса. Ковыряясь в ужине, он почувствовал, как маленькие заботы и недруги расходятся, и кончики пальцев его гудели от прикосновения к мягким материалам, и он едва не заснул во время пунктуального злодеяния со своим идентичным близнецом (с 10.40 до 10.55). Шехерезада за столом походила на работу сексуально озабоченного, но художественно одаренного роботолога — и вид у нее был стандартный. Наконец-то стандартный, не особый, Шехерезадин.

В ту пятницу, вечером, Твидлдам занимался сексом с Твидлди. Или наоборот? Или на самом деле это Твидлди занимался сексом с Твидлдамом?

— Я тебя люблю, — произнесла Лили в темноте.

— И я тебя тоже люблю.

Лекарство принесло ему непрерывный сон — и непрерывные сновидения. А после того, как он всю ночь терял свой паспорт, не мог спасти Вайолет, опаздывал на поезд, и едва не отправился в постель с Ашраф (ее тетя все время приходила на чай), и сдавал экзамены голышом (с ручкой, где кончились чернила), при пробуждени Кита ожидала критика…

Откуда шла эта критика? Не от Лили — та, как только услышала или почувствовала, что щеколду отпустили, бесшумно поднялась со своего места рядом с ним и шмыгнула в ванную. Критика, нетипично суровая и персональная критика, шла изнутри. Источником ее было то, что он приучился называть «супер-эго». Супер-эго — не эго и не ид, или «эго-ид». Эго-ид — эта часть была штукой полезной, целью ее было социосексуальное усовершенствование. Супер-эго было голосом сознания и культуры. Еще оно было голосом старших — его предков (кто бы они ни были) и его опекунов, Тины и Карла; оба они, естественно, ратовали за Лили — и за честные отношения между полами. Таким образом, супер-эго было, возможно, сотрудником тайной полиции.

Лили, одетая в саронг и лифчик от бикини, говорила:

— Ты вниз идешь? Что случилось?

— Ага. — Он знал, что так иногда бывает. Сиюминутное беспокойство сосредоточилось на чем-то, удаленном от своей причины на ход коня; возможно, оно имело какое-то отношение к Руаа, оно имело какое-то отношение ко времени… Было восемь часов, ante meridiem [72] До полудня (лат.). ; скоро его роковое наслаждение выскользнет из полумрака двенадцатичасового промежутка. Шехерезада всходила на Восточном побережье Тихого океана и двигалась на запад через Желтое море. Он проговорил: — Странно. Я чувствую, что виноват перед Дилькаш. Ни с того ни с сего.