Александр Пелевин - Калинова яма

— Привел! Это из-за тебя они прилетели сюда!

— Ты все неправильно понимаешь. Да, я немец, но я родился и вырос в России…

— Не хочу тебя слушать! — Захар кричал сквозь слезы, пятясь назад и сжимая кулаки. — Уходи отсюда! Уходи к чертям собачьим, я не могу тебя видеть, урод!

Гельмут стоял на месте, ноги его по-прежнему дрожали.

— Уходи, пока не принес сюда еще больше зла, уходи, уходи!

— Хорошо, хорошо, — сказал Гельмут слабым голосом, развернулся и медленно побрел назад, туда же, откуда они пришли.

Через несколько шагов он почувствовал, как что-то мелкое и твердое прилетело ему в спину. Обернулся: под ноги покатился камень. Захар по-прежнему стоял на месте, его глаза налились кровью.

— Все, я ухожу, не надо швыряться камнями, — сказал Гельмут и снова зашагал туда, куда шел.

За спиной он услышал плевок. Больше он не оборачивался.

Выйдя на дорогу, ведущую из деревни обратно к лесу, он все-таки не выдержал и обернулся. Захара не было видно. Он пошел вниз по пригорку, не зная, куда в итоге придет. Единственное, что он знал — граница в той стороне, и немцы пойдут оттуда.

Он шел обратно по пыльной дороге, и было уже не так жарко, и ветер не трепал ворот его рубашки, и было необыкновенно тихо — не жужжали шмели, не трещали стрекозы, а с полей почему-то больше не пахло свежескошенной травой, хотя Гельмут отлично помнил этот запах, пока они шли в деревню.

Будто бы кто-то взял и стер все лишнее, подумал он.

Он сошел с дороги и вышел в поле, сел в траву, попытался вслушаться в звуки вокруг — все молчало. Провел рукой по траве, примял ее, почувствовал под ней сырую и холодную почву. Снова посмотрел в сторону деревни — оттуда по-прежнему тянуло черным дымом.

Со стороны дороги вдруг раздался еле различимый шум. Он обернулся, но ничего не увидел из-за высокой травы.

В шуме стали различаться шаги и голоса.

Голоса были немецкие.

Он встал в полный рост.

Из-за поворота в сторону деревни выходил немецкий отряд — около двадцати человек, с винтовками, у одного — ручной пулемет. Шли неровным шагом, двумя колоннами, уставшие, с закатанными рукавами, о чем-то шутили и смеялись. За ними неторопливо вышагивали два офицера в фуражках.

Гельмут быстро зашагал к дороге, возбужденно замахал руками, ускоряясь, чуть было не побежал, но споткнулся о камень, чуть не упал, снова пошел.

Немцы резко остановились. Один из офицеров что-то крикнул, и бойцы первой колонны присели на колено, вскинули винтовки и прицелились в Гельмута.

— Стоять! — раздалось по-немецки с их стороны.

— Не стреляйте, не стреляйте, пожалуйста! — задыхаясь, заговорил Гельмут, тоже по-немецки. — Я свой!

Он поднял руки и продолжил идти в их сторону, но, услышав лязг затворов и повторное «Стоять!», все же остановился.

Они продолжали целиться из винтовок. От отряда отделились трое — не опуская стволов, они медленно направились в его сторону.

— Я свой, я свой, — продолжал Гельмут. — Не стреляйте!

Трое с винтовками приближались к нему медленно, пытаясь зайти с разных сторон — и справа, и слева, и спереди.

— Свой, свой, — повторил Гельмут, когда они подошли на расстояние десяти шагов.

Солдаты смотрели на него недоверчиво. Один из них вскинул винтовку на плечо, обыскал Гельмута, достал из кармана револьвер, забрал.

— Документы? — спросил тот, что заходил слева.

— Нет документов.

— Свой? — спросил тот, что заходил спереди.

— Да. Меня зовут Гельмут Лаубе. Я работаю в СД, выполняю здесь задание германской разведки. Пожалуйста, отведите меня к офицерам. Если они свяжутся с командованием, там подтвердят.

— Пошел, — сказал один из солдат, кивнув в сторону остальных. — Не опускать руки.

Он направился в сторону отряда. Двое шли по бокам, третий следовал сзади.

Офицеры стояли, сложив руки на груди, и ждали. Остальные солдаты не опускали винтовок.

Когда они приблизились, шедший справа боец подбежал к офицерам и негромко что-то сказал им. Оба кивнули.

Только тогда Гельмут разглядел, что у одного из офицеров — высокорослого и плечистого, со смугловатой кожей и тонкими усиками — вместо правого глаза чернела повязка.

Что-то кольнуло в его груди, и сердце заколотилось быстрее.

Второй, с погонами майора, был невысок, с крепкими руками, крупным носом и хищной улыбкой на тонких, поджатых губах. Глаза его блестели.

— И снова здравствуйте, — сказал он Гельмуту по-немецки.

Смуглый и одноглазый только усмехнулся.

— Руки можете опустить, — продолжил майор.