Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Загадка двух кроватей его преосвященства — сколь бы смехотворной она ни была — забавляла меня, отвлекая от однообразной жизни резиденции. Однажды в разговоре с Морелем я не совладала с любопытством и попробовала его расспросить. В ответ он посмотрел на меня так, словно я усомнилась в догмате Троицы, и отослал прочь, раздраженно махнув рукой. Я убежала, чувствуя смущение и стыд за свою оплошность, и работала, не разгибая спины, до самого вечера, чтобы загладить допущенную вольность.

Сами понимаете, что мой интерес к тайне двух кроватей его преосвященства не угас. Неужели мой хозяин проводит ночи не наедине с Богом? Эта мысль показалась мне столь дерзкой, что я постаралась поскорее ее прогнать, но любопытство оказалось сильнее, и я принялась бродить ночами по коридорам, подкарауливая неурочные передвижения и нежданных гостей (или гостий?), что могло бы подтвердить мои подозрения. Во время первых вылазок я проявляла осторожность и ограничивалась коридорами того крыла, где жили слуги, наблюдая за двором — нет ли там чьей-нибудь чужой машины. Я придумала отговорку на случай, если меня застанут врасплох: всегда можно сказать, что проснулась от жажды и отправилась на кухню за водой. Со временем я осмелела и перебралась в крыло, где спал епископ. Каждую ночь я подкрадывалась все ближе к его комнате, пьянея от чувства опасности, а однажды рискнула приложить ухо к двери и прислушаться. Я чувствовала стыд, но любопытство было сильнее меня. Увы, я ничего не услышала, и через несколько мгновений страх возобладал над желанием проникнуть в ночную тайну моего хозяина — если таковая вообще имелась, а не была плодом моего бедного воображения. Я бегом вернулась к себе, легла и целый час слушала, как бьется мое сердце, надеясь, что спокойно посапывавшая Тереза ничего не заметила.

Параллельно с ночными вылазками я вела расследование по утрам, когда убиралась в комнате его преосвященства. Застилая постель (а иногда постели) или подметая, я искала знаки и, пренебрегая указаниями управителя, бросала нескромные взгляды на бумаги, загромождавшие малое бюро (существовали и «малое», и «большое бюро» — так называли не только рабочий кабинет на первом этаже, но и стоявший там огромный письменный стол), читала названия книг и пролистывала их, открывая на страницах с загнутыми уголками. Я чувствовала себя шпионкой, внедрившейся к врагу; в моем поведении были элемент игры и не слишком меня украшавшее любопытство добропорядочной кумушки. Результаты снова оказались плачевными: в комнате епископа обнаружились одни только богословские книги да скучные бумаги. Две кровати оставались единственной загадкой, и я начала думать, что никогда ее не разгадаю.

Потом случилось много странного, и я окончательно уверилась — в этом доме не все в порядке.

Первое событие произошло как-то раз в феврале, в пятницу. Его преосвященство двумя днями раньше уехал из Сан-Хулиана в Буэнос-Айрес, где должен был задержаться на неделю. Я помогала ему собирать чемодан и видела, как он уехал. Итак, в ту пятницу я отправилась в прачечную за простынями. Во дворе меня сбил с ног… голый мужчина: это был епископ. Он вошел в главное здание, оставив меня лежать на земле. На мои крики прибежали служанки и помогли мне подняться. Я объяснила, что случилось, но никто не поверил. «Его преосвященство в Буэнос-Айресе, придумай другую историю», — рассмеялись девушки и отправились по своим делам. Я между тем была уверена, что не ошиблась: меня толкнул епископ, я видела именно его. Почему он не в Буэнос-Айресе? Неужели преодолел за ночь шестьсот километров, разделяющие столицу и Сан-Хулиан, и никого не предупредил о своем возвращении? Больше я епископа на неделе не видела; он появился в пятницу как ни в чем не бывало, будто бы из Буэнос-Айреса.

Двумя неделями позже он порезал правую руку ножом для бумаги. Рана была глубокая, вызвали врача, он ее обработал и наложил повязку. На следующее утро мы с епископом столкнулись. Я спросила, как его рука, он почему-то смутился и долго смотрел на свою ладонь, словно не был уверен, что эта рука — его собственная. Тут я заметила, что его преосвященство снял повязку, а порез затянулся. Он взглянул на меня с тревогой, извинился и пошел дальше.

На следующий день я увидела, как он садится в машину: его рука опять была перевязана.

Новое, еще более необъяснимое происшествие случилось месяц спустя. Я решила навести порядок в комнатушке, смежной со спальней его преосвященства. Дверь оказалась запертой, и я пошла к управителю, у которого хранились запасные ключи от всех комнат в приходе. Взяв связку, я снова поднялась на второй этаж, вставила ключ в замочную скважину, вошла, зажгла свет и застыла на месте, увидев стоявшего с закрытыми глазами епископа в грубой шерстяной рясе, которую он всегда надевал дома, если никого не ждал. Мне показалось, что он спит, я почувствовала себя ужасно неловко, погасила свет, вышла за дверь и несколько мгновений приходила в себя. Что он там делал — один, в темноте? Уединился, чтобы поразмышлять о Господе? Мог бы задернуть шторы в спальне или закрыться в большом кабинете и приказать всем вести себя тихо! Неужели он прятался ? Но от чего?