Во время маминого отсутствия — ночные дежурства, занятия немецким — Гусеница и Свен ползали по своим участкам квартиры, не решаясь встретиться в коридоре. Тогда немец-каланча и мальчик-гусеница со спокойной улыбкой на губах, игравший в своей комнате с забытыми ведрами с краской и рулонами обоев, могли стать друзьями. Этого не произошло. В июле Свен, пораженный маминой активностью, нанял детектива, который должен был следить за ее перемещениями по городу, особенно в вечернее время. Договор с детективным бюро он засунул в старый журнал, который на следующий день откопал Гусеница. Бумага попалась маме на глаза, потянулась череда скандалов — порой, поздно возвращаясь домой, мама, даже не зайдя в комнату Гусеницы, начинала кричать. Два раза приезжала полиция — один раз из-за жалоб соседей, другой из-за мелкой магазинной кражи — однажды мальчика поймали за руку. Мама, в другое время потерявшая бы покой от ужаса и стыда, этот случай даже не заметила. От Гусеницы не потребовали никаких объяснений.
Через три недели после того, как Гусеница пошел в школу, со Свиномамой захотела поговорить его учительница. Аккуратная спортивная блондинка с твердым взглядом сквозь нимбы золотых очков объявила маме (она пришла одна), что их школа обладает значительным опытом интеграции учеников не владеющих немецким. Однако Гусеница представляет собой исключительный случай — за три недели он не произнес ни слова ни на немецком (что можно понять), ни на русском языке. Гусеница молчит и на уроках, и на переменах, несмотря на то, что сидит за одной партой с мальчиком из семьи русских немцев, отрешен, не идет на контакт и не реагирует на учебный процесс. Встреча закончилась советом обратиться к психологу.
Вечерело, за окном фонари разливали свое молоко на асфальт и стены домов, визгливо закрывались жалюзи в немецких квартирах, отцы семейств привязывали свои велосипеды в узких двориках под крылом у чистеньких, основательных многоквартирных домов. Возвращаясь домой, мама Гусеницы незаметно плакала в трамвае русскими слезами, а за окнами проплывала Германия — размытая, дрожащая, нереальная, как детские воспоминания. Дома она сразу направилась в комнату сына и нашла его — мягкого, потолстевшего, чужого — среди груды строительного хлама, расставленного на полу в каком-то сложном порядке.
Мальчик молчал, он послушно вис на маме, но заставить его промолвить хоть слово ей, несмотря на слезы и нежный шепот, так и не удалось. Свен, убежденный в том, что живет в одной квартире с проституткой и бандитом, попросил жену самостоятельно разобраться с маленьким психом, которого она когда-то родила. Он уже несколько недель смертельно боялся Гусеницы, стараясь не оставаться с ним в квартире вдвоем, подозревая, что этот ребенок выслеживает его, смотрит в замочные скважины, выглядывает из-за углов и ловит его дыхание в глубине комнаты. Наверное, так оно и было — теперь уже Гусеница червяком ворочался в самом гнилом углу квартиры, не живя, но равнодушно наблюдая за чужой жизнью, как то существо в России, в их доме на набережной. Порой ему казалось, что это он сидит там в тоннеле и лупит глаза на пробегающих мимо детей, желая высосать их смех, — толстый, трусливый, желеобразный, уродливый, до тихого писка придавленный громадой дома.
Осень пришла свежестью, будто руку опустили в ведро с колодезной водой, Миша несколько раз в неделю ходил на прием к русской девушке-психологу с вполне осенней фамилией Кострова, больше жалевшей мальчика, чем пытавшейся извлечь невидимую пробку в его горле. Мама готовилась к переезду — уже была найдена квартирка на двенадцатом этаже в доме с желтыми балконами, на цыпочках стоявшем среди тихого квартала, доходившего ему лишь до колен. Миша перестал ходить в школу, зато начал бегать по утрам с девчонкой-психологом, незаметно полюбившей его за прозрачность глаз и мудрость молчания. Пробегая мимо его дома, она слала наверх звонок, и, пока мальчик спускался по лестнице, скакала на одном месте, смешно задирая ноги. Потом уже вдвоем по ржавой листве парковых дорожек они вычерчивали окружность, более всего напоминающую воздушный шарик, и возвращались назад — она к своим немногочисленным пациентам, он в свою дыру, прогрызенную в дальнем углу квартиры.
Ситуация со Свеном разрешилась вполне благополучно — был заключен договор, согласно которому Свен не будет подавать на развод (иначе маме и сыну пришлось бы тут же вернуться в Россию), если ему будет оплачен поиск и приезд новой жены — на этот раз тайландки или филиппинки. Мишина мама пересылала Свену с каждой зарплаты по двести евро, на жизнь вполне хватало, а главное — потерпеть до получения немецкого гражданства оставалось всего год или два.
Читать дальше