Вздрогнув, Олег Павлович достал мобильник.
— Софья, родная, ты не волнуйся, главное, не волнуйся — Андрейка потерялся. Возле фонтана. Сейчас, Отто-Милен… Миленсдорфплатц. Да от нас идти к Рейну фонтан, пять минут идти. Я ищу его, ищу — Олег Павлович ужаснулся тому, что он столько времени просидел зря, совершенно зря, в то время, как Андрейку кто-то мог вести за руку на соседней улице.
Протиснувшись сквозь японцев, задев кого-то плечом и даже не заметив этого, он, как мог, побежал по одной из трех проклятых улиц, выводивших на площадь, повернул направо, проскользнул под деревьями, воткнутыми как свечки в полукруглый венок улицы, снова направо, и вот опять та самая площадь. Вырезанная треугольным куском торта из сплошного месива домов, со сливочной розочкой в виде красной мозаики фонтана, возле которого металась Софья в стоптанных босоножках. Нижняя губа жены беспомощно дрожала.
— Быстро рассказывай! Что вы делали, куда шли, как ты его упустил?
— Он пошел в фонтан, к ребятам…
— В фонтан? — Софья перебила его, переходя на крик, кто-то из прохожих обошел пару стороной — может, ты бы его сразу в реку бросил? Когда это было?
— Сорок минут…
— Звони в полицию!
После этого Софья повернулась к Олегу Павловичу спиной, сделала несколько шагов и исчезла в магазине среди разноцветных колбочек шампуня и средств для отмывания, отдирания из памяти воспоминаний, от невидимой кассы доносился ее разговор с продавщицей. То, что происходило сейчас, было кошмаром, зачем-то перенесенным внутрь туристической открытки — старая площадь, фасады домов, проштампованные средневековыми датами, фальшивый клубничный фонтан. Олегу Павловичу казалось, что весь мир покрыт миллиардами ячеек, точно подходящими по размеру для четырехлетнего мальчика, и вот теперь — как найти сына, в какой мышиной норе? А если он на третьем этаже этого, петухом нависшего надо мной, дома. Стараясь не обращать внимания на странный стук несмазанного сердца, он достал мобильный телефон.
Приехала полиция, и Софья, зареванная Софья, женушка моя, прости меня, девочка, — думал Олег Павлович, — в сопровождении блондинки в форме ушла домой, вдруг, Андрейку туда кто-то приведет, или сам найдет дорогу, может же быть такое. Блондинка вернулась через несколько минут с фотографией ореховых глаз и снова ушла в их общую с Софочкой квартиру, в их трехпосадочный рай.
К вечеру фотографии Андрейки были расклеены по всему району. Олег Павлович вместе с двумя полицейскими бродил по улицам, ловил вырывавшуюся жену, шептал ей — дома, дома, кто-то должен оставаться дома, родная, иди домой — но она все не уходила, подпрыгивая, заглядывала в окна, кидалась к каждому, мелькнувшему вдалеке, детскому силуэтику.
Почти ночью, в отделении, он давал показания полицейскому, который расспрашивал его о связях с русской мафией, олигархами, политическими врагами.
— Нет, что вы, он просто зашел в фонтан…
II
Когда-то в юности, на даче — если подумать, то все лучшее со мной происходило именно там, в Подмосковье, над этим прудом, в котором, как муха в янтаре, застыл и лес, и поле, и горячие, пахнущие тиной, деревянные мостки, и Софья, осторожно опускающая ножку в воду — я писал стихи о лазурево-розовом цвете неба справа от меня. Я менял местами кубики слов, понимая, что никогда не смогу создать ничего подобного этой лазури, и, самое грустное, самое сладкое — никогда не смогу иметь иную цель в жизни, чем составить слова в таком порядке, чтобы из них полился розово-фиолетовый свет.
Факультет журналистики, а сразу за ним молодежный журнал восьмидесятых — в армию не пустило сердце, поездка в Швецию, «Ансамбль Каравай вернул так называемых рокеров к музыке родного края» — работа даже не казалась мне стыдной, ведь хоть со знаком минус, но мы — единственные — писали о том, чем живет западная молодежь. В столе копились безнадежные рассказы о бунте молодых, что-то среднее между ранней группой Кино и джаз-опытами писателя Аксенова — мотоциклы, ночные костры, открытые границы. О купаниях и поцелуях я писал из личного опыта, собирая его над дышащим ночным теплом, словно громадная ласковая лошадь, озером, мы пили коньяк, называя его «виски», голыми прыгали в тягучую муть. Я женился на девушке в рваных джинсах, курившей травку, это укладывалось в мою концепцию бунта — сам я даже сигарет не пробовал.
Потом пришла перестройка, я понес рассказы по редакциям, сначала что-то печатали в «Юности», потом пошли отказы. Восьмидесятые кончились глупо и грязно. Пиши про секс — говорили мне — об озерах уже все написано. О сексе я писать не мог, жена стала изменять мне, и у любовников в моих рассказах были бы слишком конкретные черты — моя любовь и усатый кооператор в кожаной куртке, брошенной теперь в желтую осеннюю рыхлость — я выследил их в парке. На работе я впутался в скандал, слишком буквально поняв название рубрики «Разоблачения», уволился, развелся и года три провел над озером, писал в полтора месяца по боевику для серии «Русский кулак». «Стрелок спрыгнул с самолета сразу за чеченцем. Их парашюты болтались рядом в ночном небе. Вытащив нож, Стрелок начал разрезать стропила парашюта чеченца. Скоро тот оторвался от купола и с ужасным криком полетел вниз. Стрелок улыбнулся, держа ткань чужого парашюта в руке, и с отвращением выбросил ее вслед за чеченцем». О лазури я даже не вспоминал.
Читать дальше