Сергей Солоух - Игра в ящик

Промелькнула родная «Новая».

– Если ты сейчас скажешь, что любишь меня, – Олечка отвернулась и смотрела теперь в пустой проход между креслами, – получишь в ухо. В глаз получишь. Понял? Понял?

Вместо ответа он сжал ей пальцы. Боль была невыразимо, непередаваемо приятной. И долгой. Очень долгой.

– У тебя уши розовые, – сказал Оля.

– А у тебя глаза.

– Ошибаешься, – она решительно и резко ткнула Саню локтем в бок. – Коммунисты никогда не плачут. Никогда, так всем агрессорам и передай!

Найти в городе незапертый подъезд оказалось делом совершенно невозможным. Устройства с секретами всех видов, с рычажком и кнопками, без рычажка, но с пятачками раз-два-три, стояли на страже обитателей ничейных лестничных пролетов – кошек, мышей и тараканов. Может быть, и правильно?

Еще немного и шипучка, река таких ненужных, необъяснимых, чужих чувств будет преодолена. В просвете островками подступающей вменяемости, уже шутя, почти придя в себя, Олечка предложила поехать в МГИ.

– Там стройка тысячу лет. Дыры в заборах и вообще, храм отбойного молотка, разнообразных инструментов возвратно-поступательного действия.

И точно. Сам вид задания с белотелыми богами лопаты и кайла над капителями, развязано раскинувшими трудовые члены на высоте четвертого этажа, вмиг осушил уже было все мысли и чувства утопившие сопли и слюни.

– А не отольют, прямо на нас? – спросил изумленный Саня, бывший студент МИИТа.

– Нет, – пообещала Оля, – эта честь не про таких как мы. Предателей и их пособников.

И в самом деле, подманивая грибной дождь, росу Олимпа, у крыльца под полуколоннами стайка избранных активистов разгружала машину с транспарантами и флагами. А двух непрошеных пришельцев увлек долгострой, немузыкально тершийся серыми боками о первую листву большого сквера.

Сквозь щель в дощатом частоколе Саша и Оля нырнули на узкую полоску стройплощадки, пачкая руки, взобрались по лестнице лесов на второй этаж и оказались в реконструируемом уже которым поколением студентов помещении. Цементная пыль голых стен, пара-другая поворотов.

– Я помню, – сказала Олечка, быстро дыша и озираясь, – здесь было что-то вроде закутка для инструментов. Такая стайка, знаешь, загончик для свиней. Как раз для нас, для племенных.

Но Саня в ответ почему-то не рассмеялся.

– Она? – пальцем Саша ткнул в темный и кислый дальний угол.

– Она!

Замка не было. Дырочки скоб соединяла алюминиевая жирная, хвостиком закрученная проволока. А внутри и в самом деле разило холодцовым рылом. Ношеной кирзой и грязным выводком рабочих роб.

– Ты мне все губы искусал. Кто тебя научил такому зверству?

– Жизнь.

И снова они сорвались. Ушли под воду прямо с отмели. В водоворот, пузыри крем-соды и дюшеса. Но здесь, в темной каморке строительных рабочих, где их уже никто не видел, в сладко воняющем распадом и разложением тепле Сашу и Олю накрыло окончательно. Безоглядно и безнадежно. Не вывезла шуточка. А хороша была!

Куртку Санька стянул сам, а красную футболку, словно резиноизделие, Олечка бубликом, медленно, медленно скатывала к подмышкам. В миллиметровой впадине между плоских грудных мышц открылась серебряная, как двадцать копеек, подвеска на тонком кожаном шнурке. Звезда Давида с танцующими в переплетении лучей саблями-букв.

– Что это? Солдатский медальон? Ты мне опять наврал?

– Нет. Это подарок. Просто на счастье. Мазал тов. Мамин брат прислал.

– У твоей матери есть брат?

– Двоюродный, дядя Лазарь, они жили в Днепропетровске. И уже три года там.

– Отдай мне.

Сашка покачал головой. Но Оля не слушала возражений, и он в конце концов перестал сопротивлялся. Когда серебряная побрякушка оказалась между совсем других грудных, вовсе не мышечных выпуклостей, Саня наклонил стриженую голову и поцеловал счастливый амулетик, сменивший владельца по закону и по праву. Оля прижала шершавую, легкую голову к себе, холодный нос и розовые уши:

– Сашка, Санечка, Санек...

И в тот же миг свет вспыхнул перед ее глазами, невозможно яркий и резкий, но, быстро отблистав, став сразу спокойным и рассеянным, обрисовал мерзейшую улыбку.

– Воркуем значит?

В распахнутых дверях дровяной конуры маячил плотный коренастый кент в сером кримпленовом пиджаке. Отвороты синей динамовской олимпийки раскинулись поверх пластмассовой фактуры отложным воротничком. Двухдневный настой консервированной хавки и спиртосодержащих жидкостей струился внутрь законным завершением гармонии природных запахов.