Наталья Нестерова - Воспитание мальчиков

После командировки мы купили участок и построили домишко. Конечно, на даче мы проводили гораздо больше времени на свежем воздухе. Но там была бесконечная, подчас нелегкая физическая работа, и поиграть с детьми в мяч или в бадминтон времени и сил не оставалось. Мы стали пленниками дачи, а дети пленников тоже несвободны. Сыновья носили воду, сажали деревья, копали землю, накрывали парники и выполняли сотни других заданий, без которых не обойтись в сельской жизни. А тогда, в лесопарке, мы были свободны как птицы. Нет, про свободу пернатых говорят ошибочно, ведь птицы — рабы жесткой генетической программы. Мы были свободны как бедные люди. Потому что достатку и богатству прямо пропорциональны обязанности и хлопоты, пусть и накладываемые на себя самими.

Мне исполнилось пять лет, когда мама решила отвести меня в детский сад. Ходила я туда один день. Отлично его помню, долгие детские годы воспоминания об этом дне преследовали меня как безумный кошмар.

Теплая украинская осень. На мне новое платье, сшитое мамой, и новые, плохо гнущиеся сандалии. На макушке хвостик с пышным капроновым бантом.

— Иди к детям, — велела мне воспитательница и махнула рукой в сторону площадки.

Большинство детей — ветераны, они в саду уже третий год. Первым делом они стали меня щипать. Наверное, это был какой-то ритуал испытания новичков. Меня окружили, ко мне потянулись руки, меня щипали за спину, за живот, даже за ноги — кто-то не смог протиснуться сквозь плотный заслон и присел. Было больно, очень обидно, а главное — не понятно, что делать. Если кто-то во дворе вздумал бы меня ущипнуть, уж я бы ответила. Но тут ДЕТСКИЙ САД, почти школа! Здесь нельзя вести себя как дворовая девчонка — так мама говорит, когда злится: «Ведешь себя как дворовая девчонка!» Я не плакала, я все ждала, что придет воспитательница и спасет меня. Но воспитательницы стояли в отдалении, о чем-то болтали. Потом позвали нас завтракать. Дети бодро побежали в здание, я, защипанная, паникующая, лохматая, потерявшая замечательный бант, плелась в конце. Завтрак был кошмаром номер два, потому что дали молочную кашу.

Единственный продукт, который я не выносила и не выношу до сих пор, — это теплое молоко. Холодное — обожаю. Мама кормила меня грудью до года, потому что когда попробовали ввести жидкую манную кашку, я ее тут же выдавала обратно. В дальнейшем кашу варили на воде, а прохладное молоко я пила из чашки.

Когда я была беременной и заболела бронхитом, пришла врач и сказала, что лекарства мне принимать нельзя, надо пить горячее молоко с медом, маслом и содой.

— Ой, нет! — запаниковала я. — Горячее молоко я не могу пить. Да еще с маслом!

— Девушка, то есть женщина, — строго сказала врач, — подумайте о своем положении, о ребенке и не капризничайте. Есть молоко в доме?

— Есть, — ответил муж.

— Сделайте, как я сказала, и принесите.

Муж благоразумно вместе с чашкой молока, поверх которого плавало желтое пятно, принес и тазик.

— Пейте! — велела врач.

Я закрыла глаза, зажала пальцами нос и выпила. Муж вовремя успел подставить тазик, в который вернулось молоко с маслом.

— Такого еще не видела, — призналась врач. — Тогда остается только чай с малиной.

Конечно, я научилась варить каши, когда появились дети, и в обморок у плиты не падала. Но молочный суп не готовила никогда в жизни. Во время обеденного перерыва, отправляясь с коллегами в столовую, предупреждала: если возьмете молочный суп, я сяду за другой столик, не обижайтесь.

Написала подробно об этом своем недостатке, чтобы поверили: тогда в детском саду я не капризничала, действительно не могла есть молочную кашу. Мама не предупредила воспитательниц, да и кто стал бы готовить для меня отдельно?

Я сидела над тарелкой и боялась пошевелиться. Опять-таки не плакала. У детей тоже бывает такая степень отчаяния и страха, когда даже слезы не навертываются. Нянечка (или это была воспитательница, не помню) меня ругала и призывала других детей ругать Наташу, которая не хочет кушать. Я очень хотела продемонстрировать всем, какая я послушная, умная, добрая. Я мечтала об этом за много дней до первого похода в детский сад. Я была готова на любые подвиги, но только не есть молочную кашу. И я вдруг поняла, что если не могу делать то, что делают другие, то никакая я не умная, не послушная, не добрая. Я много хуже, чем дворовая девчонка. Я негодная, неправильная, и вся жизнь моя испорченная.

После завтрака нас снова вывели на улицу, на площадку, где были качели и круглая деревянная беседка. Воспитатели продолжили свои разговоры, дети предоставлены сами себе. Мальчик-заводила скомандовал, что будем играть «в домик» — так у нас в Донбассе именовалась игра в дочки-матери. Заводила меня выбрал: