Марина Ахмедова - Дом слепых

Прошло время, и из окружающего мира ушли многие звуки, остались только человеческие голоса. Трасса, проходящая перед интернатом, больше не шумела машинами. Все как будто остановилось, и даже время. Эний остался один на один с темнотой, похожей на обезжиренное молоко.

– Великий Раб ждет вас, – повторил Гермион, говоря о Великом Рабе с большим почтением.

Гермион раздвинул тяжелые розовые занавески, закрывавшие проход в другое помещение.

– Идите же, – позвал он.

Эний и девять других пересекли комнату. Оказались в другой – такой же, как первая, а через нее вышли во внутренний дворик.

На низких скамейках сидели мужчины в черных костюмах и шляпах. Читали древние пыльные книги. Отрывая глаза от строчек, они подолгу смотрели перед собой. По желтым, осыпающимся в уголках листам было видно – книги очень старые.

Мужчины ни обратили внимания на их появление. Не оторвали глаз от коричневых знаков, начертанных на желтых листах.

– Что они делают? – прошептал Эний.

– Познают истину… – одними губами ответил Гермион, слова его поплыли по спокойному розовому воздуху и достигли слуха Эния.

– Когда они ее познают? – спросил Эний.

– В конце жизни.

– Зачем она им в конце?

– Истину невозможно познать в начале. – Шляпа легко качнулась на голове Гермиона, наплывая тенью на его лоб.

– Каждый, кто познает истину, должен умереть?

– Нет, истина приходит только в конце жизненного пути.

Эний еще раз с любопытством поглядел на мужчин, читающих книги. Их лица хранили спокойствие. Почему-то казалось, что он их уже видел. Большие выпуклые глаза смотрели неподвижно, подолгу закрепляясь взглядом в одной точке. Выдающиеся носы. Резкие линии ртов. Лица грубые, словно вырубленные из куска мрамора скульптором, только овладевающим своим искусством, может быть, на заре цивилизации этой планеты, и оставшиеся неизменными с тех пор. Они казались такими же древними, как и книги, раскрытые на их коленях.

– Почему они на нас не смотрят?

– Они нас не видят, – ответил Гермион.

– Почему? – удивился Эний. – Они тоже слепые?

– Они не здесь.

– А где?

– У сети желаний, пытаются прикоснуться к творцу. Чтобы наполниться им и постичь истину…

– Они хотят умереть?

Гермион тепло рассмеялся.

– Они и живут лишь для того, чтобы постичь истину и умереть, – сказал он. – За едой и сном они проводят лишь два часа из тридцати шести, в остальное время читают древние книги.

– А кто их написал – эти книги?

– Они были посланы творцом.

– Отчего же творец сразу не написал в книге истину?

– Ее он в них и написал.

– Но почему он не написал ее коротко и ясно, уместив на одной или двух страницах? Зачем он сделал так, чтобы им всю жизнь пришлось потратить на чтение книг?

Гермион расхохотался. Локоны по бокам его лица затряслись, а поля шляпы запрыгали, напоминая Энию большую черную птицу, может быть, ворону, которая прыгает на одной лапе.

– Поиск истины и есть смысл жизни. Если бы истина была дана человеку от рождения, ему было бы незачем жить, – просмеявшись, сказал Гермион.

– А Великий Раб знает истину? – спросил Эний.

– Он ближе всех подошел к ней.

Эний еще раз взглянул на мужчин. Они шевелили губами, водили пальцами по строчкам. Знаки были написаны коричневой краской, не выдолблены на листе иголкой, как в интернатовских книгах. Иногда их пальцы останавливались, будто спотыкались на каких-то знаках, и водили по ним, желая в гранях нащупать истинный смысл.

Эний оглядывался по сторонам. С тех самых пор, как мальчик прозрел, он думал, что истина открылась ему. Истина – это небо, сотканное из светящихся розовых точек, влажная земля с тучной травой, солнце, светящее в ожившие глаза, прозрачная вода из продовольственного столба. Если истина не в этом, то в чем? Задавать эти вопросы себе самому было неинтересно, Эний спросил Гермиона.

На этот раз Гермион не стал смеяться, а погрузился в Эния взглядом таким же неподвижным, как и у всех на этой планете. Пчела загудела, и Эний наконец вспомнил, что ему напоминало жужжание. В коридоре рядом с его комнатой стоял пузатый холодильник. По ночам он тарахтел – равномерно и скучно, будто действительно пчела, жужжащая об одном и том же. А потом вдруг вздрагивал металлическими внутренностями, обреченно охал и на какое-то время стихал. Но не умирал окончательно – посреди ночи разражался новым тарахтением, мешая спать.

– Гудит ли в тебе пчела? – спросил Гермион.