— Наконец-то! — воскликнули в один голос все три дамы и поднялись со своих мест, приветствуя меня, притом что ни одна из них не подала мне руки, словно опасаясь прикоснуться ко мне. Мы расселись за столом, служанка, одетая в белое, внесла в комнату поднос, на котором под стеклянным колпаком лежала колода карт. Сидевшая рядом со мной женщина, у которой из-за манжеты выглядывал платочек с монограммой «А», вышитой в виде еврейской буквы «алеф», взяла карты, сняла и протянула колоду мне, предупредив, что брать следует только три. По три карты взяли и остальные. После этого служанка собрала вытянутые карты, и я заметил, что, проходя мимо окна, она украдкой вытерла занавеской свое вспотевшее лицо…
— Вы знаете, зачем нужны эти карты? — спросила меня дама, сидевшая справа.
— Я все объясню, — вмешалась та, у которой был платок с монограммой. — Колода играет роль меню. Вытащив три карты, ты выбираешь, что тебе подадут на ужин. Каждой карте соответствует одно блюдо.
Однако я вижу, ты нас не узнал, — продолжала щебетать она, — впрочем, ничего удивительного, ты и тогда не обращал на нас особого внимания, ты нас забыл еще в прошлом веке.
— По правде говоря, в двадцать первом веке я чувствую себя не самым лучшим образом. Может, поэтому…
— Я помогу тебе вспомнить, кто мы такие, — проговорила она в ответ… — Вечером, заснув, мы превращаемся в актеров и выходим играть свою роль, всякий раз на новую сцену. А днем? Днем, наяву, мы разучиваем эту роль… А ты, ты тот, кто приходит в зрительный зал посмотреть наш спектакль, а вовсе не играть в нем. — Произнеся этот текст, красавица вперила в меня взгляд и спросила: — Итак, ты не узнал меня? Нет? А когда-то ты так меня любил!
— Главная особенность всех нас, живущих в двадцать первом веке, — это то, что мы забываем все, что было в прошлом, двадцатом. Душа наша стала куцей и мутной.
— Но те слова, которые я сказала, неужели ты и их не помнишь?
— Нет, — ответил я.
— Это же твои слова, их сочинил ты, а я им выучилась от тебя. Я — принцесса Атех, героиня твоей книги «Хазарский словарь».
Мне стало стыдно, и я более внимательно всмотрелся в свою соседку по столу. Она была стройна, немного выше меня ростом, с крупными глазами, один из которых был зеленым, а другой фиолетовым. Но это еще не все. Ее зеленый глаз, как мне показалось, видел мир и меня прежде, чем фиолетовый. Я готов был даже поклясться, что ее зеленый глаз видел окружающее на мгновение раньше по сравнению с нашим «сейчас», а фиолетовый — на мгновение позже. Он отставал от зеленого глаза ровно на это «сейчас». Поняв это, я разволновался, потому что если фиолетовый глаз принцессы отставал от настоящего, а зеленый был устремлен в лежавшее перед ней будущее, то видеть меня принцесса не могла вовсе, ведь я-то обитал как раз в настоящем. То есть она могла видеть только какого-то другого меня. И было ясно, что она меня видит. Кого же она видела, глядя на меня, и кто сидел рядом с ней в Доме, выкрашенном чаем?
— Против сглаза? — спросила она, не отводя взгляда от моей булавки с зеленым камнем. При этом ее фиолетовый глаз был слегка прижмурен.
— А дама рядом с вами? — спросил я, не отвечая на вопрос. — Кто она?
Та дама, о которой я спрашивал, расточала вокруг себя весьма приятный, но настолько сильный запах, напоминавший мускус, что казалось, была заключена в какую-то ароматическую оболочку… Не говоря ни слова, она начала выкладывать на стол из своей сумочки какие-то предметы, которые оказались разноцветными и очень красивыми женскими гребнями. Были среди них серебряные, хрустальные, из слоновой кости, перламутровые, эбеновые, изогнутые роговые и крохотные из нефрита.
— Ты узнал их? — спросила она меня через стол.
Когда я ответил, что нет, она добавила:
— Их подарил мне ты.
Потом она села за рояль и запела, подыгрывая себе. Слова песни мучительно пробивались сквозь ароматический кокон вокруг ее тела.
«Еще немного, и она пойдет танцевать, постукивая ложкой о ложку», — подумал я, прислушиваясь к мелодии.
— Вы знаете, что она поет? — обратилась ко мне третья дама.
— Нет! — ответил я, и это было правдой.
— Песню «Последняя голубая среда» из вашего романа «Пейзаж, нарисованный чаем». А поет ее, как и в книге, сама героиня, Витача Милут, которая и пригласила вас сегодня вечером прийти к нам на ужин.
— Что за духи она носит?
— Это не духи, так проявляется ее жажда жизни. Если вы рассмотрите ее отражение в зеркале, то увидите, что запах ее жажды имеет цвет.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу