Роберто Боланьо - Третий рейх

Впервые, по крайней мере в моем присутствии, щуплый Ягненок продемонстрировал свое превосходство над Волком. Тот же завороженно смотрит на карту, указывает на шестиугольники, где развертывается битва за Англию (не прикасаясь при этом ни к карте, ни к скоплениям фишек!), и говорит, что, насколько он понимает, «например, здесь, — он имеет в виду район к юго-западу от Лондона, — произошло или вскоре произойдет сражение». Я подтверждаю его правоту, и тогда, повернувшись к Ягненку, Волк делает непонятный мне жест рукой, видимо непристойный, и говорит: видишь, не так это и трудно.

— Не смеши людей, — отвечает Ягненок, по-прежнему стараясь не глядеть на стол.

— Ладно, я случайно угадал… Ты доволен?

Внимание Волка переключается теперь с карты на ксерокопированные листки. Уперев руки в бока, он быстро переводит глаза с одного на другой, не успевая, разумеется, ничего прочесть. Правильнее было бы сказать, что он рассматривает их, как картины.

Часть правил? Нет, не похоже.

— Отчет о заседании Совета министров от 12 ноября 1938 года, — читает Волк. — Черт, это же самое начало войны!

— Нет, война началась позднее. Осенью следующего года. Ксерокопии просто помогают нам… в нашей постановке. Игры такого рода пробуждают в нас довольно любопытный документальный порыв. Мы как бы хотим узнать все, что было сделано, для того чтобы изменить то, что было сделано плохо.

— Понятно, — говорит Волк, ничего, естественно, не поняв.

— Если станешь все только повторять, это будет неинтересно. Это уже будет не игра, — бормочет Ягненок и усаживается на ковер, загородив проход в туалет.

— Что-то в этом роде… Хотя все зависит от мотива… От точки зрения…

— Сколько книжек надо прочесть, чтобы хорошо играть?

— Много. А может, ни одной. Чтобы нормально, без особых претензий сыграть, достаточно знать правила.

— Правила, правила… Где они, эти самые правила? — Сидящий на моей кровати Волк поднимает с пола коробку из-под «Третьего рейха» и вынимает из нее руководство на английском языке. Взвешивает его на ладони и удивленно покачивает головой. — Не могу понять…

— Чего?

— Когда Горелый успел прочесть этот талмуд, если он целый день занят на работе.

— Не преувеличивай, с велосипедов уже ничего не выжмешь.

— Ну и что, дел у него все равно полно. Я как-то помогал ему, целый день провел на солнцепеке и знаю, что это такое.

— Помогал? Ты просто искал подходящую иностраночку, чтобы закрутить с ней, так что не рассказывай мне сказки.

— И это тоже…

Все возрастающее превосходство Ягненка над Волком не вызывало сомнений. Я предположил, что с последним случилось нечто из ряда вон выходящее и это нарушило, пусть ненадолго, прежнюю иерархию между ними.

— Горелый ничего не читал. Просто я запасся терпением и постепенно объяснил ему все правила.

— А потом он их прочел. Он снял копию с правил и по вечерам сидел в баре и учил их, да еще подчеркивал места, которые его особенно заинтересовали. Я думал, он собрался сдавать экзамен на водительские права, вот и зубрит, но он сказал, что нет, это правила игры.

— Ксерокопия?

Оба кивнули.

Это меня озадачило, поскольку я правила никому не давал. Существовало два возможных варианта: первый, что они ошибаются и неправильно поняли Горелого, либо он наплел им с три короба, чтобы они только отвязались; и второй, что все это чистая правда и Горелый без моего разрешения унес правила, чтобы снять с них копию, а на следующий день незаметно возвратил их на место. Пока Волк с Ягненком высказывали свои соображения по другим вопросам (достоинства моего номера, его цена, чем бы они здесь занялись, вместо того чтобы терять время на всякие «паззлы», и тому подобное), я размышлял над тем, была ли у Горелого реальная возможность вынести из номера руководство и, сняв копию, на следующий день вернуть его на место. Никакой. За исключением последнего раза, он неизменно появлялся в просвечивающей насквозь майке и коротких либо длинных штанах, где было так же невозможно спрятать увесистую книжицу, занимавшую чуть ли не полкоробки. К тому же, когда он приходил или уходил, я всегда его сопровождал, и если трудно было заподозрить в Горелом тайные намерения, то еще труднее было представить, что я мог не заметить изменений в его внешнем облике — какой-нибудь предательской выпуклости, пусть даже небольшой — после прихода или перед уходом. Логика указывала на то, что он невиновен; осуществить такое было просто физически невозможно. И тут напрашивалось третье объяснение, простое и одновременно тревожное: кто-то другой, имеющий отношение к гостинице, побывал в моем номере, воспользовавшись служебным ключом. По моему разумению, единственным, кто мог бы это сделать, был муж фрау Эльзы.