Джойс Оутс - Ангел света

— Я думаю о Мори. Я думаю о Джун.

— Мори воспринимает все это вполне нормально, он ведь джентльмен, ну а Джун… она же ничего не знает.

— Ник никогда еще себе такого не позволял! — говорит миссис Мартене, чуть не всхлипывая.

— Почему ты в этом так уверена? — спрашивает мистер Мартене.

Когда они встретились в третий или в четвертый раз, Изабелла де Бенавенте молчала почти весь вечер. А если отвечала на вопросы Мори, то еле слышно: «Да, нет, да, я всегда так думала, да, наверно, вы правы, нет, едва ли я возьмусь за журналистику — это не для женщин, там женщин не любят, женщины вызывают раздражение, я не раз от этого страдала, наверное, я недостаточно сильная… недостаточно приспособлена для конкуренции».

А потом, перед тем как Мори повез ее домой, она вдруг разрыдалась и забормотала что-то маловразумительное насчет своего отца… отца, который так груб с ней… потому что он настроен против ее матери… потому что он не любит женщин и не верит им… потому что он хочет использовать ее. Мори потрясла эта перемена, произошедшая в Изабелле: только что лицо у нее было крепкое, мускулистое, с туго натянутой кожей, и вот оно уже разъехалось в детских доверчивых слезах. И она не оттолкнула его, когда он попытался ее утешить. (А он не задумываясь обнял ее. Как обнял бы любого человека, разрыдавшегося в его присутствии.)

— Использовать вас? Что значит — использовать?

— Я ненавижу его…

— Я не понимаю вас, Изабелла! Что случилось?

— О Господи, я ненавижу его, хоть бы он умер!.. Хоть бы оставил меня в покое…

— Изабелла! В чем дело? Чего хочет ваш отец?

Он обнимал ее, лицо его горело. Он утешал ее. Ах, как билось его сердце! Это была одна из самых удивительных минут в его жизни… он будет вечно помнить… будет вспоминать в машине, ведя ее по неровной, узкой виргинской дороге… вспоминать девушку, которую полюбил с огромной силой страсти и со страхом… девушку, славящуюся своей красотой… девушку, разразившуюся при нем слезами, позволившую ему обнять ее, утешить, доверившую ему свое горе.

— Чего же хочет ваш отец? — весь дрожа, переспросил он. — Расскажите мне!..

А она продолжала рыдать. Бормотала что-то бессвязное. С сильным испанским акцентом. Плечи ее вздрагивали, прелестное лицо было мокрым от слез. Деньги, плата за ее обучение, мексиканский делец, отец шпионит за ней, подслушивает ее разговоры по телефону, расспрашивает про Мори, ревнует, что она переписывается с матерью, требует, чтобы она давала ему читать письма, которые мать посылает ей. Но несчастна она не только из-за этого. Из-за друзей, знакомых. Из-за того, какие мелкие в Вашингтоне людишки. Девушки предают ее, молодые люди огорчают — их интересует только собственная карьера, и они ухаживают за богатыми девушками или ведут себя грубо, настырно — Мори может догадаться как.

Красавица Изабелла де Бенавенте рыдает в объятиях Мори.

— Я так несчастна, — говорит она, — я так разочарована…

И Мори обнимает ее, и гладит ее волосы, и целует пылающее лицо. И через некоторое время она успокаивается. И у него хватает ума не огорчать ее: он расспросит про мистера Бенавенте в другой раз, он непременно расспросит ее про «мексиканского дельца» в другой раз… сейчас же надо только держать ее в объятиях, держать крепко, как держат убитого горем ребенка.

Но даже и тогда он понимал, что недостоин ее. Недостоин ее красоты, недостоин, чтобы она обвивала руками его шею, была с ним откровенна, делилась своим отчаянием, своими слезами. Или одарила своим трепетным и совершенно неожиданным признанием — сказала о своем «разочаровании».

Без двадцати шесть. Пропавшие являются. Наконец-то. Бегут. Промокшие до нитки, с волосами, прилипшими к лицу, шумно оправдываясь. Ник хотел сократить обратный путь, и они свернули в глубь острова, но попали в болото… пришлось сделать крюк… большой крюк, чтобы выйти на дорогу.

Рубашка у Изабеллы теперь тщательно заправлена в джинсы. А Ник, потрясенный тем, что так поздно, долго таращится на часы Мори, дурацким клоунским жестом взяв Мори за запястье.

— Без двадцати шесть! Не может быть! Вот черт!

Ник чихает, носового платка у него нет, на секунду что — то мокрое появляется в его левой ноздре. Изабелла тоже удивляется. Но менее шумно.

— Не может быть, чтобы так поздно, — неуверенно произносит она. — Нам казалось… мы не думали… Просто не может быть, чтобы так поздно, — твердит она.

— У меня остановились часы, — говорит Ник. — Остановились на половине четвертого.