Джойс Оутс - Ангел света

— Не слышал, — говорит Мори.

Он вглядывается в небо. Там — ничего. На часы больше не смотрит.

— Единственное, чем Ник вообще не интересуется, — это делами своего отца, — говорит мистер Мартене с хриплым, неуверенным смешком. — Музыкой не пожонглируешь, не поторгуешь.

Мори бормочет что-то невнятное. Кожа у него зудит в десятке мест, но он не осмеливается почесать: только начни-и уже не остановишься.

— Вся беда моего сына, — говорит мистер Мартене, кладя жаркую руку на плечо Мори, дыша в лицо Мори сладковатым запахом виски, — в том, что мозги у него работают слишком быстро. Это какой-то демон, хуже компьютера. Он вычисляет людей и их возможности, даже — представь себе! — толком не разобравшись в человеке. В колледже, затем на юридическом он боготворил то одного профессора, то другого, а потом что — то выходило не так, и он начинал их ненавидеть, но они все же были ему нужны, ты же знаешь… уж ты-то, конечно, знаешь… Ник ведь прирожденный протеже, верно?., ему бы в Верховном суде быть клерком… так что я перестал и пытаться что-либо понять. Но ты, конечно, все это знаешь, ты же знаешь Ника лучше, чем я.

— Я думаю, что все это не совсем так, мистер Мартене, — говорит Мори.

— Да зови ты меня, ради Бога, Бернард!.. Я ведь еще не полная развалина. Зови меня Бернард, идет?

— Хорошо, да… извините…

— Ник зовет меня Бернард, ты слышал?.. Правда, уважение в тоне не всегда проглядывает. Начал так меня звать, когда уехал в школу — ему было тогда четырнадцать.

— Да, — еле слышно произносит Мори.

— Слишком он всегда был откровенен, этот маленький мерзавец. Я знал, что он станет законником, и знал, что законник из него выйдет неплохой…

Мори хочется разрыдаться и удрать от этого словоохотливого старого болвана. Эдакий опухший, мягкий, дряблый вариант Ника. Живот нависает над красивым кожаным поясом, волосатые руки выше локтя — точно два окорока. Почти такой же высокий, как Ник, с такими же хитрыми, умными, часто моргающими глазами и четко очерченным ртом; в прошлом — красивый мужчина, это Мори понял бы, даже если б и не видел Бернарда Мартенса на старых фотографиях. (За роялем — с ангельским и одновременно самоуглубленным выражением лица. Чуть приподнятый подбородок. «Благородный» профиль.) Даже голос как у Ника — почти что. Гремит и замирает, переходя от хорошо модулированного баритонального звучания к хриплому, царапающему слух, ворчливому басу. У Ника плечи и руки выше локтя — мускулистые, а у мистера Мартенса — дряблые и обвисшие. Эдакий разжиревший аристократ, которому от этого явно не по себе, — гедонист, лишенный радостей жизни, интеллигент, озлобленный против всех и вся. «Художник», ставший из-за неудач в искусстве (и в делах) неуклюжим циником.

— Послушай, мальчик мой, не давай ему тебя использовать, — тихим заговорщическим шепотом произносит мистер Мартене. — Я хочу сказать… я знаю, что ты благодарен ему за определенные вещи… например, за ту историю в Онтарио… я знаю, что вы очень близки… ты доверяешь ему… но…

Мори испуганно отшатывается, словно отец друга ударил его — или приласкал.

— У меня нет достаточных оснований так говорить… я сам не знаю, что говорю, — смеется мистер Мартене, — но… но… словом… видишь ли…

Миндалевидные глаза на толстом лице, которые так хитро и умно подмигивают, рождают смятение — это же глаза Ника!

Мори вспыхивает и отворачивается. Кожа у него горит от зуда — на лбу, на шее, на пояснице, на ягодицах. Ему кажется, что он сейчас лишится чувств; перед его мысленным взором возникает видение: Ник и Изабелла на траве в укромной бухточке, к переплетенным телам прилип мокрый песок… Ласкают друг друга в панике, в спешке. Ведь у них совсем мало времени.

Мистер Мартене ведет его дальше, будто ничего и не происходит. Болтливый пожилой мужчина, со стаканом в руке, в плетеных сандалиях, показывает гостю «новое крыло». Длинная комната, окнами выходящая на утес, в дальнем конце — стеклянные двери; недостроенный камин из дикого камня. Пол будет из сосновых досок, но мистер Мартене уже сейчас недоволен. Кто-то — архитектор или подрядчик — вроде бы надул его.

— Никогда не связывайся с архитектором, — говорит он, — вы с… как же ее звать… Изабелла… да.

Изабелла… так вот вы с Изабеллой просто поездите по Вашингтону и посмотрите, где что продается, и выберите себе дом, покупайте дом уже готовый, в котором жили люди, — собственно, чем старее, тем лучше… впрочем, мне незачем говорить это тебе или ей. Забудьте о доме, какой вам виделся в мечтах, — плюньте. Доверять никому нельзя…