Джойс Оутс - Ангел света

Неудавшаяся попытка записать телефонный разговор с одним из ветеранов вашингтонской Комиссии… который всегда выставлял себя другом Мори. Всякий раз, как мистер Карлайл должен был подойти к телефону, Оуэн нажимал кнопку «запись», но с ним говорил лишь очередной секретарь… или очередной помощник. Оуэн намеренно не всегда называл себя: он понимал, что в кругах его матери и Ника тогда быстро узнают о его звонках… однако фальшивые имена, которые он себе придумывал, не вызывали уважения. А когда он наконец добрался до Карлайла дома, то разговор ничего не дал. Абсолютно ничего. Ноль.

— Боюсь, Оуэн, что не сумею тебе помочь: я уже столько раз излагал свою версию, ты должен понять, все же зафиксировано, я ничего не исказил и ничего не утаил, мне все еще больно за Мори, и я понимаю, что тебя волнует, понимаю, чем ты занялся, но я не сумею тебе помочь — я просто больше ничего не знаю… Оуэн?

— Мерзавец, — шепотом произносит Оуэн. И вешает трубку.

В его изыскательском мешке лежат вперемешку: статья из «Нью-Йорк тайме» о тридцатитрехлетнем ученом, химике-исследователе из Западновиргинского университета в Моргантауне, штат Западная Виргиния, который ввел себе антикоагулянт под названием «варфарин», считая, что это продлит ему жизнь… позволит прожить двести лет. (Он принял также БТХ — химикалий, который добавляют в расфасованные продукты, чтобы воспрепятствовать порче.) Оуэн с трудом дочитал статью — уж очень грустный был конец, но просмотрел он ее несколько раз, искренне сочувствуя молодому исследователю, который явно недооценил действие лекарства: его нашли в постели, всего в крови — кровь пропитала и одежду, и матрац, была и на кухне, и в ванной. А молодой человек называл варфарин Фонтаном Юности. Заместитель медицинского эксперта штата сказал, что смерть его, по всей вероятности, была мучительной.

Лежит в мешке Оуэна и большая статья из студенческой газеты, в которой сообщалось о научной работе, проведенной в университете и финансировавшейся ЦРУ в период между 1950-м и 1973 годами. Вот это настоящая штука, думает Оуэн, вот теперь они держат мерзавцев в руках, крепко держат. На исследование «Тайное управление психикой» было выделено 25 миллионов долларов. Кодовое название: «М. К.-УЛЬТРА, проект "Синяя птица" и проект "Артишок"». Две частные организации взялись за выполнение предложенного ЦРУ проекта: Фонд Гешиктера для медицинских исследований и Общество изучения человеческой экологии. В публичных домах Нью-Йорка «ничего не подозревавшим субъектам» давали лекарства, позволяющие управлять психикой, а затем за ними наблюдали в двусторонние зеркала. Этому эксперименту подвергали заключенных в исправительной тюрьме Бордентауна в Нью — Джерси, а также «сексуальных маньяков» в Уинонской больнице, в штате Мичиган. Пять профессоров университета выступали платными консультантами — причем платили им очень хорошо, — а ректор утверждал, что это «не имеет к университету ни малейшего касательства».

— Ага! — восклицает Оуэн. — Вот теперь они в наших руках, их фамилии напечатаны, выставлены на всеобщее обозрение…

Но ничего не происходит.

Ничего не происходит.

Оуэн заводит об этом разговор в клубе, где он обедает. Но его друзей это не слишком интересует.

— Вы же знаете про нюрнбергский кодекс — мы вроде бы должны его соблюдать, — говорит он, — это касается медицинских исследований и всяких таких вещей… вы же знаете… после нацистов… нацистских врачей…

Но никого это особенно не интересует, кроме одного мальчишки со светлыми вихрами и вечно насупленным, недовольным лицом, который, говорят, провалился по двум предметам.

— Так им и надо, этим сволочам, — говорит он, — надеюсь, это попадет в «Нью-Йорк тайме»… надеюсь, агентство ЮП распространит это…

Кто-то замечает, что любой университет в стране схватил бы эти двадцать пять миллионов. К тому же русские делают кое-что и похуже — вот только точно неизвестно что. И потом, все это было уже давно — одного из профессоров и в университете-то уже нет.

— Мы же подписали нюрнбергский кодекс, — говорит Оуэн, стараясь, чтобы голос звучал негромко, и ровно, и твердо, как в суде, — зачем же мы его подписывали, если не собираемся соблюдать?

— А что это такое — нюрнбергский кодекс? — спрашивает кто-то.

— О Господи, только не заводи его, — шепчет кто-то другой, достаточно громко, чтобы услышал Оуэн.

Оуэн оставляет записку своему научному консультанту, которого он старательно избегает. Университетский городок ведь небольшой, за день вполне можно два, а то и три раза встретить нежелательное лицо. А Оуэну необходима библиотека. «Свою работу я откладываю, — старательно печатает он на чистом листе бумаги, — я переключаюсь на другую область. Это значит, что сдавать экзамены я сейчас не буду. Я не поступаю в юридическую школу Гарварда. Надеюсь, Вы не будете огорчены». Он тихонько смеется про себя, мысленно видя, как небритый, потный, толстый Оуэн Хэллек носится по городку со своим полиэтиленовым мешком из заведения «Ай да курица!». Забавно как-то, что и после смерти отца — а если уж быть совсем точным, после встречи с Кирстен в Эйре — он таскает все то же старое тело по тем же местам, хотя все изменилось.