Георг Кляйн - Либидисси

У Аксома, нашего сапожника, больше не было на полке ни одного ствола, и он объяснил мне, почему его запасы иссякли. Завтра — девятая годовщина гибели Великого Гахиса. Девять — магическое число в его духовном наследии, его Проповеди и Песнопения состоят из девяти частей и распространяются на стольких же видеокассетах, хотя уже появились ленты с такой продолжительностью показа и звучания, что все можно было бы переписать на одну. Каждый местный житель — даже сейшенец с распаренными под шапкой из кошачьего меха мозгами — способен понять, какие пророчества должны сбыться в девятую годовщину ухода Гахиса в мир иной. Даже мой, иностранца, скудный дар предвидения не обходится без догадок на сей счет, и это при том, что на Западе, по известной пословице, будущее вколачивают в головы детей ржавыми гвоздями. Поэтому он, Аксом, хочет доверительно сообщить мне, где сегодня еще можно достать огнестрельное оружие, ведь все местные уже успели им запастись.

Последовав совету Аксома, я=Шпайк стою теперь перед гостиницей. Сапожник назвал мне родственника, который тоже приторговывает ручным огнестрельным оружием. И употребил длинное диалектное слово, многочленность которого, похоже, отражала степень родства между ними. Когда же наконец прозвучало имя, у меня от удивления слегка отвисла челюсть. Другой торговец оружием оказался знакомым мне. Аксом посоветовал обратиться к старому Луи. И вот теперь, когда я=Шпайк, вооруженный только итальянской спортивной газеткой, поднимаюсь на веранду «Эсперанцы», мне совсем не трудно вспомнить этого официанта: лысого, сутулого, почти горбатого, склонившегося над позолоченным столиком на колесах в позе безграничной, чуть ли не агрессивной раболепности. Луи был шеф-кельнером на моем этаже. Командовал обслуживающим персоналом и горничными гостиничного коридора, в конце которого, в южном эркере, расположен номер люкс. Аксом рассказал, что Луи удалился на покой. Почти стершийся межпозвоночный диск сделал его нетрудоспособным, и за пол века службы в отеле этого человека вознаградили тем, что разрешили ему поселиться в одной из немногих предназначенных душ ветеранов каморок под крышей «Эсперанцы». Там, наверху, отделенный лишь толстой противопожарной стеной от фешенебельной квартиры мадам Харури, и обитает старый Луи, испытывая постоянные боли в спине и зарабатывая себе на хлеб и оплату электричества — по уговору с гостиницей — выполнением мелких случайных поручений.

Уперев одну ногу в верхнюю ступеньку лестницы, я=Шпайк обвожу глазами веранду. Взгляд мой, вызывая в коленях ностальгическую дрожь, останавливается на столике, за которым новоприбывший по имени Шпайк некогда и завтракал, и обедал, и ужинал. В данный момент за ним сидят два иностранца. Плечом к плечу, необычайно близко друг к другу, юноши, по виду из Западной или Центральной Европы, занимают позицию моего прежнего «я». Официант убирает с их столика серебряные блюда из-под закусок. Они почти пусты. Парни оставили на них только скатанную из виноградного листа трубочку. Уже одна наша прожорливость, приступы которой все еще случаются и со мною, давно осевшим здесь, вызывает у коренного населения презрение к нам. Что не по нутру твоей свинье, сожрет чужак, — гласит городская пословица. Какое-то смешанное с приязнью отвращение не дает моему взгляду оторваться от этих ребят. Один говорит что-то в ухо другому, касаясь губами ушной раковины. Сказанное должно, по-видимому, проникнуть в слуховой проход вместе с влагой дыхания. Затем кончик языка три раза подряд энергично вторгается в полость раковины. А ведь мне неизвестен европейский язык, который требует, чтобы для произнесения какого-нибудь звука язык выходил за защитное ограждение из зубов так далеко. Может быть, молодые люди говорят на пидди-пидди . Начиная осваивать его, мы, иностранцы, часто прибегаем к утрированной мимике. Рывок языком вперед, с немотивированным оскаливанием рта, я=Шпайк довольно часто наблюдал у тех, кто твердо решил овладеть местным наречием.

Оба они почувствовали на себе мой взгляд. И оба смотрят в мою сторону. На загорелых лицах сияет приветливая улыбка, в ней есть даже что-то родное, и я=Шпайк замедляю шаг. Продолжая улыбаться, парни поднимают руки так, что возникает странное ощущение, будто одна рука — зеркальное отражение другой. А их сдвоенное тело недвусмысленно приглашает меня присесть к ним — за когда-то мой столик.