Камен Калчев - Софийские рассказы

— Нет, тут очень прохладно, а в зимнее время тепло. Дерево одинаково хорошо держит и холод, и тепло, — сказал он, распахнул окошко и высунул голову наружу. Вытянув шею в сторону огорода, он воскликнул: — Укропом пахнет, цветами всякими! Очень полезно для здоровья.

— Не люблю запах укропа, — ответил я, — он еще с детских лет мне противен.

— Предпочитаешь нюхать брынзу? — усмехнулся он, вытаскивая голову из окошка. — Тут простор, природа. Можешь даже в огороде спать, когда наступит жара. Во Фракии жарко.

— Нет, здесь я бы жить не согласился… Платить такие деньги… Поищу в другом месте. Весьма сожалею.

Выйдя из пристройки, мы прошли мимо Ганки. Она продолжала дремать, сидя на деревянном стульчике, и даже не шелохнулась. Лачка отчаянно всплеснул руками:

— Из-за нее квартирантов пускаю!.. Кучу денег ухлопал на лекарства… Да. Значит, не нравится… Я подумаю, как лучше сделать. В крайнем случае сюда могу сыновей положить, а ты в их комнате разместишься. Только вот большая она очень. Там чуточку подороже будет… Иначе нельзя. По метражу… А желающих хоть отбавляй. Каждый день меня спрашивают…

Мы снова оказались во дворе, но на скамейку садиться не стали. Я, недовольный, направился к калитке, готовый прекратить этот торг. Лачка стоял в задумчивости. Потом вдруг догнал меня и схватил за руку:

— Знаешь что, мил-человек, другому я ее сдавать не буду, потому что ты мне симпатичен… А кроме того, тебя мне рекомендовали.

Я мрачно рассматривал частокол из подсолнухов.

— Мне можно подумать?

— Можно, но времени для раздумий почти не осталось…

Он проводил меня до грузовика, продолжая ласково смотреть на меня своими цыганскими глазами, время от времени почесывая усики. Только в кабине своего грузовика я почувствовал, что полностью избавился от его магического воздействия.

Выбравшись на главную улицу, я покатил к городу по берегу Марицы. Не успел я доехать до первого моста, как вдалеке увидел женщину, подававшую мне знаки рукой. Не в моих правилах бросать людей на дороге. И на этот раз я решил быть великодушным. Остановил грузовик и спросил в темноту:

— В город едете?

— До комбината.

— Садитесь.

Белая нежная рука быстро распахнула дверцу кабины. Я смотрел прямо перед собой, занятый мыслями о Лачке. Женщина проворно втиснулась в кабину и села справа от меня. Меня обдало запахом духов. Я повернулся, чтобы взглянуть на нее, но в полумраке не мог рассмотреть ее лицо. Показалось, что молодая. На меня она не смотрела. Открыла свою сумочку, вынула оттуда пудреницу и принялась припудривать лицо. Я искоса глянул на нее. Она, перестав пудриться, внезапно повернулась ко мне, и я почувствовал, как замерло ее дыхание.

Рядом со мной сидела бывшая моя жена, Виолета Вакафчиева.

Я крепко вцепился в руль, боясь, что, смущенный, выпущу его. Она тоже была смущена. Я слышал, как она беспокойно дышит, застигнутая врасплох неожиданной встречей. Тем более что ехали мы в одной кабине, и у нас не было возможности отодвинуться друг от друга.

Она сложила руки на сумочке и не смела пошевелиться. Мы оба ломали голову, как нам начать разговор. Машина гудела, и я отчетливо слышал все шумы в моторе. Он работал в полной исправности, Ярко светили фары, и белая поверхность шоссе хорошо просматривалась…

— Ты все еще в ведомственной? — неожиданно проронила она, мельком взглянув на меня, и будто пожалела о заданном вопросе.

— Да, там.

— Наверное, не очень приятно жить в гостинице?

— Почему… — неопределенно ответил я. — Приятно.

— Неудобно ведь.

— Нет. Мне удобно.

Она замолчала. Наверное, подумала: «Все такой же упрямый». И проговорила назидательным тоном, совсем как тогда, десять лет назад:

— Тебе нужно бы снять квартиру.

— Это тоже квартира.

— Слишком дорогая.

— Хорошие квартиры тоже недешево стоят. Цены заламывают какие хотят.

— Да, зато жить можно свободнее.

— Что значит свободнее?

Я ждал, что она меня осадит, как в прошлом. Так и произошло.

— Свободнее, — произнесла она язвительно, — это значит, что рядом с тобой не будет таких людей, как Евгений Масларский.

Мне стало жаль ее. Я понял, что ее мучает. Она снова, в который раз уже, была обманута. Я видел ее грустное лицо со следами пудры и румян. Возле губ ее легли морщинки, глаза казались усталыми. У меня появилось такое чувство, что передо мной сидит состарившийся ребенок. И мне стало больно за нее. Я решил не противоречить ей больше. Зачем подливать масла в огонь? Когда-то, когда мы были мужем и женой, ничего подобного со мной не случалось. И я понял, что стал добрее, а может быть, снисходительнее.