Камен Калчев - Софийские рассказы

Да, сейчас, когда я вспоминал нашу семейную жизнь, все это выглядело смешно, даже наивно, но тогда мне так не казалось. Порой я думаю: не к лучшему ли было то, что меня арестовали, освободив тем самым от Виолеты? Не знаю. Счастье и несчастье — их на весы не положишь, не взвесишь. Одно меня только удивляло — откуда этот инстинкт самосохранения у двадцатилетней девушки? Она упорно не хотела иметь ребенка. Говорила, что еще рано, что некому за ним смотреть, что нужно его воспитывать, а мы еще сами невоспитанны. И я пасовал перед этими доводами. Логика была сильным оружием Виолеты, и я всегда отступал посрамленный. И насколько она оказалась права! Что бы мы сейчас делали, если бы у нас тогда родился ребенок? Это было бы сущим несчастьем. А сейчас все нормально, мне даже приятно, что я свободен и могу думать о ней объективно.

Я завидовал ее памяти. Она знала много стихов, помнила отрывки из романов, крылатые фразы. Читала бог знает зачем биографию композитора Бетховена.

Иногда я думал: не потерял ли я умного товарища? Мне было тяжело без нее. Даже сейчас, стоило мне прикрыть глаза, и я видел ее и только острее ощущал свое тупое и безысходное одиночество. Помнится, я смотрел на нее и не мог нарадоваться. Она была изящным, неспокойным существом с большими жадными глазами, которые, казалось, хотели увидеть весь мир. Она непрестанно куда-то торопилась, что-то рассказывала и много знала. Лицо ее было маленьким, нежным и могло уместиться в моих ладонях. Плечики у нее были хрупкие, талия тонкая, но низкая, ноги короткие, полноватые, мускулистые от непрерывного хождения. Мужчины заглядывались на нее, когда она шла по улице, и это меня злило. Часто я просил ее держаться поскромнее, а она отвечала, что у нее походка такая и она в этом не виновата. Одевалась она модно и всегда подчеркивала свою талию поясками, от этого походка ее становилась еще более вызывающей. Я избегал ходить с ней по улице, потому что на нас все смотрели. Даже со мной она ходила так, словно шла одна, словно меня не существовало. Часто, поглощенная своими делами, она забывала обо мне.

Я нервничал, подолгу не видя ее, и успокаивался лишь тогда, когда мы приходили домой и я мог сгрести со в свои объятия. В такие минуты я испытывал свое превосходство над нею. Она меня целовала с благодарностью. Это, пожалуй, была единственная ситуация, когда она прощала мне мою неотесанность…

— Какой ты плохой, — кривилась она, высвободившись из моих объятий.

— Почему, Виолета?

Но она больше ничего не говорила, и я прекращал расспросы.

До сих пор не могу понять, откуда у нее эта утонченность. Она была дочерью сапожника, вступившего в трудовой производственный кооператив, и уборщицы в гимназии. Ее родителей уже не было в живых, и это еще больше обостряло мое чувство жалости к Виолете.

Каждый борется за место в жизни по-своему. Как это банально, если представить себе наш маленький мир! Виолета думала, что родилась для того, чтобы доставлять радость людям, а не удовольствие такому грубияну, как я. Она считала, что опередила меня в своем развитии на столетие, и потому плакала, если я ее не понимал.

Может быть, я был варваром по отношению к ней? Вполне допустимо. И природа моя такова, если судить по моему внешнему виду — форме черепа, длине рук. Виолета даже пыталась определить мой характер по почерку. Мы спали с ней в одной постели, вместе мылись в душе. Как-то она попросила, чтобы я пошел к местному косметологу удалить с рук волосы. Разумеется, я отказался. Как можно? Чтобы надо мной смеялся весь город?! А она была чистенькая, мягонькая. И вот такая попала ко мне в берлогу… Она отдалялась от меня все больше и больше. И я озлоблялся. Сначала мне осточертел ее литературный кружок. Затем спевки и хористы, которые в них участвовали. После этого она меня окончательно возненавидела. Похоже, что я стал ей совсем противен, потому что она отодвинула свою кровать и мы стали спать в разных углах комнаты. Кроме того, по вечерам она меня заставляла ополаскиваться до пояса, прежде чем я войду в комнату. И заявила мне, что вообще перейдет спать в другую комнату, потому что я очень храплю. Это задело меня еще больше, и я зло спросил:

— А может, это храпел кто-то другой?

Она вскочила и бросилась ко мне как кошка:

— Не смей меня обижать!.. Будь спокоен, другой не храпит!..

— Наверное, поет во сне?

— По крайней мере, он чистоплотен.

— Извини.

— Незачем извиняться, лучше бы сходил к зубному врачу!