Юрек Бекер - Бессердечная Аманда

Откуда ей это известно, робко возражаю я, она ведь пока еще со мной не расходилась. Не волнуйся, заявляет она, это от тебя никуда не убежит. Она что, с ума сошла? Она явно добивается того, чтобы в следующий раз, когда она вернется от Хэтманна, я помалкивал. Она не просто защищается, она наносит превентивный удар. Он в своей щедрости даже предлагал ей материальную помощь, что-то вроде алиментов. Уму непостижимо — она называет это щедростью! А мое постоянное ворчание по поводу Хэтманна, говорит она, не украшает меня.

Субботы и воскресенья без Себастьяна не приносят ничего хорошего.

30 августа

Я встречаюсь с Виландом в его западноберлинской квартире. Они как раз вернулись из отпуска из Португалии. Элиза смотрит на меня без особой радости: поездка в Португалию напомнила ей, как я прошлым летом не оценил ее стремления устроить мою личную жизнь. Я спрашиваю, как поживает Доротея, и она отвечает с приторной улыбкой: лучше некуда — она на пятом месяце беременности.

Виланд не в восторге от моей идеи. Он печально оправдывается, говорит, что ничего подобного в жизни не делал; я говорю: я тоже. Потом даю ему реконструированный текст разговора с Клаузнером на трех страницах, он читает, как будто проверяя, подходит ли он ему. Я говорю, что ему даже не обязательно учить текст, во время записи он может спокойно читать с листа, в этом, мол, заключается одно из преимуществ радио. Он какое-то время думает, потом говорит: не лучше ли просто запомнить общее содержание разговора и воспроизвести своими словами — так он будет звучать более естественно. Мне это предложение нравится.

Итак, он согласен. Конкретной даты я не назначаю, говорю, что пока еще не оставил надежды на то, что удастся обойтись без записи. Ему эта перспектива явно по душе. В комнату входит Элиза и спрашивает, не желаем ли мы, мужчины, по чашке кофе. Я отвечаю, что мы, мужчины, уже закончили свои дела и я очень спешу. Когда она вышла, Виланд спрашивает, зачем я все время дразню ее.

6 сентября

Я возвращаюсь после обеда домой и застаю в квартире жуткий скандал — Аманда кричит так, что первая моя мысль: срочно вмешаться, пока она не отлупила Себастьяна. Я подхожу к двери ее комнаты, чтобы вычленить из этого сплошного крика хоть какие-то фразы или слова, но крик внезапно смолкает. Бедный Себастьян не всхлипывает, не отвечает, не выбегает в коридор. Молчание длится несколько секунд. Потом незнакомый мужской голос говорит: можешь орать сколько хочешь, ты можешь встать на уши — я не допущу, чтобы мой сын рос в условиях капитализма Людвиг Венигер, вспыхивает у меня в сознании, пришел, чтобы спасти свою плоть и кровь. Или его бросило в бой как последний резерв какое-нибудь министерство? Да, с ними действительно не соскучишься!

Единственное, что я о нем знаю, так это то, что Аманда его терпеть не может. Она всегда отказывалась рассказывать о Венигере, брак с ним остался в ее прошлой жизни черной дырой. Я не видел ни одной его фотографии, она говорит, что у нее их просто нет. Зачем же она впустила в квартиру этого прокаженного? Себастьяна дома нет, его домашние башмаки стоят рядом с входной дверью. Своего отца он не видел по меньшей мере с тех пор, как мы с Амандой живем вместе. Из этого я делаю вывод, что, скорее всего, он не видел его с самого развода.

После небольшой паузы Аманда спрашивает самым презрительным тоном, на какой только способна, как он собирается предотвратить переход Себастьяна из социализма в капитализм. Венигер отвечает, что она это очень скоро узнает, однако он пришел, чтобы договориться по-хорошему. Аманда опять теряет самообладание. Она кричит, что единственное, о чем они могут договориться по-хорошему, — это о том, чтобы он никогда больше не попадался ей на глаза; из какой помойной ямы он выудил свою внезапную заботу о сыне? Самое лучшее в условиях капитализма это то, что он никогда больше не увидит ребенка, — слава богу, что есть Берлинская стена!

Это, конечно, далеко не самый высокий уровень искусства вести полемику, на который способна Аманда, мне доводилось видеть ее и в лучшей форме. Я представляю себе, как Венигер в этот момент улыбается — холодно-снисходительно. Потом я вновь слышу его голос: до сих пор он полагал, что судьба ребенка в надежных руках; он думал, что его собственное участие в воспитании Себастьяна, право на которое он легко мог бы реализовать в суде, было бы только лишним источником раздоров между ними, поэтому он с тяжелым сердцем решил отказаться от этого участия. Вот что такое, по его представлениям, добрая воля. Круто! Ей надо поскорее найти какой-нибудь убойный аргумент, иначе не останется ничего другого, как реализовать свое право домохозяина и вышвырнуть его из дому. Или надо говорить «право домохозяйки»?