Антон Санченко - Вызывной канал

На верхней палубе никого не было. Как и ожидалось.

Доктора-рыболова, таскавшего ставридку на самодур, хватало обычно только до половины второго…

В пятьдесят шестом году, когда уходил в первый рейс от Калининграда, думал: "Вернусь — корову куплю". Тридцать лет уже плаваю, а коровы так и не купил. Бросай ты это дело пока молодой, Леха. Слушай, что тебе старшие говорят. В море денег нет. Деньги все — на берегу. Ты только стал на этот путь разочарований и потерь, а я больше половины жизни веревки по палубе тягаю, — сказал старший тралмастер.

— И книгу, ик, ЭТОЙ не оставляй, — добавил Юрец.

— Рыбу — стране, деньги — жене, а сам — носом на волну и штормуй. Два градуса право еще возьми. Страшно? Правильно. Я скажу, когда нужно будет бояться. Пока, слава богу, не обмерзаем, — "подбодрил" Акопян и постучал по дереву штурвала.

— Леший, издергалась я уже вся. Надоело. Откуда ты взялся тогда на мою голову? — сказала жена.

— Да я русским языком тебе говорю, котрафорь, а не стопори! Сбрось один шлаг с битенга! Откуда вас поприсылали таких? — орал боцман.

— Траловая доска есть элемент оснастки промыслового трала, обеспечивающий его горизонтальное раскрытие, — монотонно бубнил преп по кличке Кутец.

— Через десять минут сдавайте тетради. Бобинец, ты хоть ошибки у Макеевой не списывай, — посоветовала русская литература.

— Леша! Домой! — звала мать из окна.

— Да не беспокойтесь, мамаша. Все уже. Мальчик. Ну, богатырь, покажись мамочке, — засюсюкала какая-то тетка в белом.

Он ощутил грубый шлепок по заднице, обиделся и заорал.

— Папочка, не уезжай!!! — уже в двери повисла на нем мелкая, рыдая горючими слезами.

Слезы на вкус были горькими.

Катька вцепилась так крепко, будто душила.

Звезды. Он видел звезды.

Миллионы и миллионы булавочных иголок, воткнутых в опрокинутую чашку неба.

Кололо пальцы ног. Болела ссадина на колене. Он жил.

Жил и орал благим матом, вспомнив давнюю обиду на фельдшерицу в роддоме и забыв о том, что кроме Бога слышать его некому.

Должно быть, от этого крика прикемаривший на своей небесной вахте Святой Николай проснулся, и срочно сотворил еще одно чудо. На то он и Мирликийский чудотворец.

Его крик услышали местные рыбаки, засветло выходившие в море на своих фелюгах.

Он был неприлично гол, бел, и не в составе тройки. Из документов — только дочкина фотография. Ему долго пришлось объяснять властям, в какое консульство он плыл. Но русское "жрать" даже местная полиция поняла без перевода.

Уже потом, в Керчи, он узнал, что выгребал против четырехузлового течения, и шансов у него практически не было.

РС ВИМБА

Ноябрь, 95.

Для кого Одесса — мама, а для парохода херсонской приписки — похлеще последней жены почившего в бозе отчима. Но фрахтователь наш, делец с подозрительным отчеством Альбертович, чьим загодя наворованным стальным уголком грузились мы в Белгород-Днестровском порту, знать об этом отказывался.

Аккерман приближен к Пирею ровно настолько, насколько удален от областного прокурора. Но Бизнесмен Альбертович непреклонно требовал, чтобы отход на Пирей состоялся непременно с благословения Дюка Ришелье. От морвокзала. От известного всему колонизованному одесситами миру эскалатора, сооружение которого приписывается самому Потемкину. И чтобы оркестр филармонии лабал при отходе "Прощание славянки" на мотив 7.40, а друзья, родственники и соседи рыдали в синие платочки, бросали в воздух чепчики и говорили:

— Надо же, а я порол этого сорванца в пятьдесят четвертом, когда он стянул из нашего буфета банку варенья. Вы же знаете, как моя Симочка варит абрикосовое варенье?

Две группы армянских челноков уже благополучно приземлились на палубу нашего микроавианосца и самостоятельно (чем пассажир и отличается от стального уголка в лучшую сторону) загрузились по ангарам со всеми своими простынями, электродрелями, телевизорами, женами, двоюродными тетками и видами горы Арарат в лунную полночь (холст, масло, 60 на 80, кисти неизвестного таможне художника). Путь от Одессы до Белгорода челноки благополучно преодолели по шпалам. Возвращаться к старту по морю желанием они не горели.

Старпом же наш, Серега Витальевич, был в трансе от одной мысли о неизбежном заходе в Одессу-мать. В заверения Альбертовича о том, что в городе-герое у него схвачено все, вплоть до пограничников, Серега верил слабо. А нам с боцманюрой было фиолетово: все имевшиеся в распоряжении советские дензнаки мы уже перевели в жидкую валюту с закрутками, и сокрыли от таможенного контроля в надежном месте.