Антон Санченко - Вызывной канал

Если б брыкалась, кусалась — тогда ясно всё. Надо брать силой. Хочет, просто ломает комедию. Будто муж лежит третьим в постели. И после всего обязательно, хоть одним словом, но упомянёт своего рогатенького. Тоже вечная реплика этой комедии.

Но никто из-под одеяла не гонит, но — и только. Он отвык от забав восьмиклассников. Зажиманий и поцелуев у подоконника после танцев в актовом зале. Целоваться тебя не учили? Неужели старею?

Но не гонят ведь, не кричат караул. Значит хочется. Есть, есть ключик для любого пояса верности. Так облом включать обаяние: говорить, говорить, говорить. Ведь тоже давно отвык. Но прийдётся.

Вот, собственно, всё. Не относить же к процессу измены полуночные разговоры.

Через год, встретив случайно на улице, он смутится и скажет тебе, что нужно было тебя просто трахнуть. Озабочен поныне. Холёные, с родословной и педигрипалом на блюдечке, очень болезненно переживают неудачи на этом поприще.

Мне смешно. Найти к тебе ключик за ночь. Я искал целый год. А когда нашёл, оказалось, что всё очень просто: не играть и не делать любовь, а любить.

— Когда это было?

"Кара-Даг". Так давно. Хорошо что ты раньше не решалась устроить этот душевный стриптиз. Я смеюсь над безусым Сократом, у которого все мысли — в скобках. Как бы он вёл себя?

Похоже, ты разочарована. Обнажались, старались, чтобы под музыку. А никто нам не аплодирует, и ничего с небес не обрушилось от обнажившейся правды.

Мы всё так же лежим, обнявшись. И ты такая же тёплая, домашняя моя жёнушка. Говорим уже о другом: о деньгах и о детях. И вдруг меня догонит, рикошетом настигнет ревность:

— И этот кобель обнимал мою тёплую жёнушку? Голую, только в трусиках?.. Или нет, ещё ту египтяночку. Или нет, другую — страстную мою амазонку? Или наяду разнеженную?

Настигнет, и тут же уйдёт, перекатившись, как волны. Я просто пойму, что вопреки всем трудным дням, и холодным ветрам на аэродромах, просто — Хочу тебя.

Бог мой, сладкая моя жёнушка. Благодарен буду даже самому гневному Богу только за то, что вот уже десять лет каждый день и каждую ночь я

Хочу тебя.

Какое это счастье, и какая мука — десять лет, день в день, познавать одну единственную во всём мире женщину, но так до конца и не знать. И пусть Всевышний простит, когда я скажу ещё одну правду:

— Когда я с тобой, мне не нужен бог.

Он — простит. Если б он не хотел, чтоб вкусили мы от этого плода, он бы просто выкорчевал то дерево.

Бог — простит. А Стругацкие не обидятся.

Бог мой, тёплая моя жёнушка, рядом с которой даже пророку Ионе было бы не страшно жить в этом Содоме с Гоморой, наступившем по окончании света.

Не знаю, сколько ещё предстоит проплыть нашей лодке, и далеко ли осталось до устья нашей Реки. Не знаю уже, кто гребёт, а кто правит в ней.

Я благодарен жестокому Богу уже за то, что мы до сих пор живы, и до сих пор — рядом, и — уже не одни в этой лодке. И каждую последующую милю Реки готов отмечать крестом на берегу во славу его, как делали и поморы, и португальцы, продвигаясь вдоль берегов в неведомое.

К счастью, я не пророк.

Не преследует меня гневный Бог, чтобы шёл я куда он прикажет, и нёс его слово.

Мы всего лишь плывём в нашей лодке вдоль пустынного берега, и читаем надписи на почерневших крестах.

Одна из них:

Бороздящие море вступают в союз со счастьем.

Ибо море есть поле надежды.

M/V SURSK/3FZW5

1996.

Невыносимо жить без дельфинов.

Годами, десятилетиями на суше. Тычась в берега, как в стенки камеры. От этого можно спятить.

Пусть на твою только что пригнанную с Фарерских островов тачку упал телеграфный столб;

Пусть сын-балбес стащил из бумажника двести баксов и купил игровую приставку «Денди» вместо того, чтобы зубрить бином Ньютона;

Пусть возгорелся и сгорел синим пламенем твой курень на Сухом лимане;

Пусть упали мировые цены на сало, доллар упал, скакнула марка, в общем — ты разорен;

Пусть тебя преследуют неудачи и долги, разыскивают алименты и интерпол, а импотенция не лечится даже пантокрином из собственных рогов;

Пусть жизнь — одна сплошная, как рана, и черная, как дыра, полоса — все нипочем, пока можешь сплюнуть под ноги, хлопнуть дверью и выйти вон с осточертевшей земной тверди.

Не в запой и не в петлю — выйди в море. Ощути ногой и нутром, как ходит палуба. Стань у борта. Всмотрись в лазурную зыбь. В пенные усы под форштевнем и сполохи солнечных зайчиков на волне. И они появятся.