Филип Рот - Моя мужская правда

— Вы — Питер?

Она чем-то напоминала библиотекаршу из маленького городка. В другом месте я не обратил бы на нее особого внимания. Но здесь, в реанимационном отделении, где во мне все видели врага, волей-неволей приходилось быть настороженным и мстительным. С чего это она? Я отступил на шаг.

— Вы — Питер Тернопол, писатель?

Вот оно. Медсестра из жалости солгала. Морин мертва. Я арестован по обвинению в убийстве первой степени [143] Убийство первой степени — убийство человека, которое было спланировано ранее и выполнено по злому умыслу. . Женщина-полицейский со слегка смущенным взглядом — последнее, что довелось увидеть на воле.

— Да, — выдавил я, — писатель.

— А я Флосси.

— Кто?

— Флосси Кэрнер. Из одной группы с Морин. Я столько слышала о вас!

Писатель Питер Тернопол изобразил слабое подобие беспомощной улыбки. Значит, Морин мертва, но полиция об этом еще не знает.

— Хорошо, Питер, что вы здесь, — мелко закивала Флосси.

— Приходя в сознание, она только о вас говорила.

(О, блаженное прошедшее время!)

— Морин и жизнь… Эти понятия кажутся неразделимыми.

— Флосси подбадривающе сжала мой локоть; ее глаза за толстыми стеклами очков затуманились слезами; вздох был траурен и глубок. — Да-да, неразделимыми.

— Надо держаться, что ж теперь поделаешь, — произнес я.

Мы сели рядышком на стулья стали ждать врача.

— У меня такое чувство, будто я вас давно знаю, — призналась Флосси.

— Неужели?

— Морин так живо рассказывала! Я словно переносилась вместе с ней в Италию — обедала с вами в Сиене, жила в крошечном пансионате во Флоренции…

— Во Флоренции?

— Ну да, напротив садов Боболи. Помните хозяйку, милую пожилую даму?

— Даму… Ах да, разумеется.

— А забавного котенка, у которого мордочка была испачкана соусом от спагетти?

— Про котенка как-то запамятовал.

— Ну что вы! Это же было в Риме, около фонтана.

— Нет, увы, не помню.

— Извините. Конечно, столько воды утекло… Вы, Питер, для Морин — все. Предмет гордости и восхищения. Она просто хвасталась вами. А попробуй кто слово — нет, не дурное, просто холодное — сказать про «Еврейского папу», тут уж она бросается, как свирепая львица на защиту детеныша.

— Вот оно как…

— Такой характер. Основное в нем — верность.

— Свирепая, — уточнил я, — верность.

— Точно сказано. Еще бы — писатель! Морин все жизненные события как бы опрокидывала на вас. На похоронах отца в Элмайре…

— Он умер? Я не знал.

— Два месяца назад. Инфаркт. Скончался в автобусе. Она думала сообщить вам, очень хотела, чтобы вы приехали, но боялась быть неправильно понятой. И в Элмайру с ней отправилась я. «Одна я не смогу, Флосси, проводи меня, пожалуйста». Морин считала своим долгом простить отца за все, что он сделал.

— А что он сделал?

— Это ее тайна. Я должна молчать.

— Он ведь работал ночным сторожем, верно? На какой-то фабрике…

— Когда Морин было двенадцать лет… — Флосси взяла меня за руку.

— Слушаю.

— Отец изнасиловал ее. Но она нашла в себе силы простить. Сама слышала, как Морин шептала слова прощения над могилой. Я тоже плакала. «Ты прощен, отец», — сказала она.

— Изнасиловал? Почему же Морин никогда не рассказывала мне об этом?

(А очень просто: вычитала душещипательную историю у Крафта-Эбинга [144] Крафт-Эбинг Ричард фон — немецкий психотерапевт, автор исследования «Психопатия сексуальности» (1886). . Или в скандальной колонке «Санди таймс». Или в каком-нибудь романе. И обработала для исповедального повествования на психотерапевтической группе. Интересно же, трогательно и требует дружеской поддержки. Есть что обсудить.)

— Как же она могла вам рассказывать, — удивилась Флосси, — она вообще об этом молчала, пока не пришла к нам в группу. Боялась, что ужасный случай, став известным, еще больше унизит ее. Даже матери не говорила.

— Вы знакомы с ее матерью?

— Морин брала меня с собой, когда навещала мать. Два раза. Они целыми днями вспоминали прошлое. Морин прилагала массу усилий, пытаясь простить и ее.

— Мать тоже нуждалась в прощении?

— Ее не назовешь образцовой мамой, Питер. — Флосси дала понять, что обрывает тему, да и я не склонен был углубляться в тонкости отношений покойной жены с родителями. — Морин не хотела, чтобы вы знали о той детской истории. Мы в группе много работали, убеждая ее, что она не несет вину за кровосме — сительное происшествие. Морин, конечно, и сама это понимала, но… В некотором смысле — классический случай.