Бен Хетч - Всюду третий лишний

– Ну вот, я придумала. У тебя есть листок бумаги?

Я вынул из поясной сумочки блокнот и вырвал из него страницу. Она велела мне написать поперек страницы любые двенадцать слов, которые придут мне в голову, а потом я должен был соединить их линией, которая своими очертаниями походила на пирамиду, но оставались два последних слова, которые надо было соединить. Это были слова «секс» и «нос», а поскольку у Доминик был довольно большой нос, то получилось так, как будто кто-то сказал: «Ты хочешь заняться сексом с этой девушкой с большим носом».

Когда мы закончили эту игру и она повернулась, как будто собиралась заснуть, я спросил: «Поцелуй перед сном?», но она не подняла голову, и мне пришлось целовать ее в щеку, очень холодную и мягкую, как подушка. Я заснул, а проснувшись на рассвете, обнаружил, что половина моего тела сползла с матраса и покоится на земле. Я понял, что, ища ночью Доминик, я так вертелся и извивался на матрасе, что оказался лежащим по пояс в грязи.

Доминик не было рядом.

Никки ответила на мое письмо не сразу, но ее первое сообщение было очень забавным, и она, как мне показалась, была столь же рада услышать обо мне, сколь я о ней. Ее школьные воспоминания обо мне были столь же четкими и подробными, как и мои о ней, – с кем я дружил, какие предметы выбирал для изучения; она даже помнила многие шутки и розыгрыши: «Спроси своего брата, часто ли ему случалось впоследствии прятаться на деревьях?»

Я никогда не написал бы письма, если бы у меня хватило мужества позвонить по телефону. Что ни говори, но двоим легче общаться по электронной почте. В течение первых двух недель наша переписка была шутливой; мы сообщали друг другу то, что нам было известно о судьбах тех, с кем мы вместе изучали географию, и о том, насколько мы сами преуспели в работе. Однако скоро мы стали обсуждать повседневные дела. Не зная ничего о том, что произошло с Дэнни, она спросила меня о моей семье, и я, не знаю почему, соврал ей, сообщив, что все в полном порядке. Это, должно быть, явилось первым знаком того, что наши отношения ненастоящие и изначально обречены, но тогда мне не хотелось посвящать ее в свои дела. Такие новости лучше просто при случае, как бы непроизвольно, сообщить при разговоре. Они могут попросту отпугнуть ее, да и то, что я разыскал ее и первым послал письмо, может быть истолковано превратно: «Ага, понятно, почему ты обратился ко мне – ты оказался по уши в дерьме и не знаешь, как выбраться».

Наши отношения с Люси становились все хуже и хуже. Ее лучшая подруга Зой отметила помолвку со своим другом Питом, с которым они были вместе меньше времени, чем мы с Люси, да и все ее коллеги в «Иншюранс Манфли» были семейными. К тому же в этом месяце ей исполнилось двадцать девять лет, и это событие, да еще в совокупности с тем фактом, что я до сих пор не нашел постоянной работы, заставляли Люси все больше и все чаще думать о будущем, в то время как я все больше и чаще задумывался о прошлом. Как-то вдруг все, что происходило между нами, стало приобретать решающее значение, обостряя альтернативу: разрыв или… Доминик, вновь появившись на сцене, также, по всей вероятности, поспособствовала этому. Карлос, который всегда был противником брака, вдруг внезапно заговорил о женитьбе после того, как они с Доминик вновь обрели друг друга. Меня, что называется, обложили со всех сторон. В разговорах за спиной Люси все в редакции вдруг начали называть ее «бедная Люси»: бедная Люси, которую ее друг не любит настолько, чтобы сделать ей предложение. Обо мне тоже стали говорить в ином тоне: «Тот самый уважаемый Кит», который остался где-то сзади всех – у него ни пенсии, ни даже работы.

После того ожесточенного скандала вопрос женитьбы перестал обсуждаться открыто, он как бы опустился вглубь, но все время держал нас в напряжении – так и напрашивается аналогия с подпольной террористической деятельностью, за которую никто не берет на себя ответственность, а она порождает споры, доводы и дискуссии. Мы начинали спорить и ругаться из-за одного, но истинной причиной было совершенно другое: такой стала новая скрытая тактика Люси. Эти споры утомляли нас обоих. Люси могла поднять крик из-за того, что я оставил испачканные мармитом ножи на покрывале дивана в гостиной, и раздуть эту малую оплошность до таких размеров, как будто эти ножи подрывали саму основу наших отношений и моих чувств к ней, нимало не заботясь о том, насколько смешно и нелепо выглядят подобные обобщения.