Бен Хетч - Всюду третий лишний

Дэнни постоянно имел при себе колоду карт, на некоторых из них были написаны наши имена. Мы стали относиться к нему более внимательно и с большей осторожностью. У Дэнни появилась новая надоедливая привычка: в пиковые моменты своих буйных припадков он начинал безостановочно твердить одну и ту же фразу «Пэтов, хочу, но не могу», подхваченную им у младшего санитара в больнице. На все, что ему предлагали сделать, он отвечал этой фразой. Поначалу мы смеялись, но потом – после того, как он произнес ее 4000 раз, – она стала действовать нам на нервы.

Если бы только это. Когда-то все пришли в восторг оттого, что он узнал кота Бутса на фотографии, и теперь он как заведенный твердил «Бутс», ожидая от нас прежней реакции. Никто из нас четко не представлял себе, как вести себя с ним. Либо относиться к нему, как к малому ребенку, либо как к приятелю, который напился до бесчувствия и наутро не помнит ничего из того, что случилось накануне вечером? В похвалах, адресованных ему, звучали нотки снисходительного покровительства. Когда вы просили его замолчать, то это казалось бесчувственным и бестактным.

Прошел месяц с того дня, как Дэнни водворился в доме, и я вдруг поймал себя на мысли, что злюсь на него; то же самое почувствовал и папа, который постоянно суетился около него. У меня пропало желание находиться дома, и я стремился бывать там как можно реже. Почему, в самом деле, он не может положить свой джемпер на место, которое ему указывают не один десяток раз? Я чувствовал усталость и подавленность оттого, что мне надо было постоянно поощрять его за то, что он смог налить себе чашку чая.

В редких случаях кратковременного прояснения сознания он, казалось, предпочитал жить прошлой жизнью, что невозможно было поставить ему в укор, поскольку, лишившись кратковременной памяти, он никогда реально не воспринимал настоящего. Прежний Дэнни был тем, кого называют «живчиком». Он был настолько отзывчивым, способным к сочувствию, настолько веселым, активным, деятельным, что сейчас было трудно удержать себя и не разозлиться на этого, совершенно другого, человека, двадцатисемилетнего ребенка, который, казалось, спрятался в теле Дэнни, как в маскировочном комбинезоне. Это была поистине ужасающая ирония судьбы – ведь раньше он хотел убить себя без всякой на то причины, а сейчас, когда он стал в 1000 раз хуже, мысль об этом уже не приходила ему в голову.

Наши отношения с Люси тоже постепенно ухудшались. Я по-прежнему писал телевизионные обозрения для «Газетт», но не проявлял никакой инициативы в отношении новой работы, и ока начала упрекать меня за то, что я весь день в безделье слоняюсь по дому, не зная, куда себя деть, тем более что я и с Дэнни-то бываю уже не так часто. Во время таких объяснений я тоже не оставался в долгу. Понятно, что любая мозговая травма совершенно меняет личность человека и его отношение с людьми, но самое смешное, что практически то же самое произошло и со мной. Все в Люси, за что я прежде любил ее, стало меня отталкивать: ее нытье и ее льстивое обхаживание, которые прежде, казалось, даже шли ей, теперь стали надоедливыми и нудными. Меня не оставляла мысль о том, что она всеми силами старается загнать меня на постоянную работу. Ее настойчивое желание следовать общепризнанным канонам и жить чужими суждениями раздражали меня. «Почему у нее нет собственного мнения?» – думал я. Когда мы спорили с ней о том, кто и что сказал обо мне на ее работе, мне всегда казалось, что Люси заглатывает все услышанное там целиком и сразу.

– Саймон прав, ты попал в плохую колею. Тебе надо выбираться из нее, а моя задача – заставить тебя снова пойти на работу и не давать тебе плыть по течению. К тому же и Дэнни всегда призывал тебя к этому.

– Да откуда, черт возьми, ты взяла, что я плыву по течению? Интересно, а как Саймон умудрился настолько поумнеть, что стал давать мне советы?

Ее легкомыслие и готовность к тому, чтобы ничего не воспринимать серьезно, уже не казались мне смешными, а наводили на мысли об ограниченности и примитивности ее натуры. Я как будто внезапно повзрослел. Я поймал себя на том, что меня попросту бесят жизненные воззрения Люси и ее наплевательское отношение ко всему на свете, хотя именно это поначалу и влекло меня к ней. Теперь я стал старше, мысленно рассуждал я; она же все еще ведет себя как ребенок. Я больше уже не чувствовал, что мы ровня. Я относился к ней, как к человеку, надеющемуся, что я защищу его от невзгод внешнего мира, и меня раздражало, что она не относится ко мне так же. Она, казалось, играла на своей неспособности справиться с ситуацией: всякий раз, когда она плакала из-за счета, который требовалось оплатить, или из-за неприятностей на работе, я ловил себя на том, что в глубине души призываю на ее голову несчастья, которые, возможно, повысили бы ее устойчивость в жизни и послужили бы уроком на будущее. Как раз в то время ее деда стали беспокоить боли в спине; при ходьбе он стал шаркать ногами, как глубокий старик; лицо его вытянулось и стало желтым; он сильно похудел. Я, не без скрытого злорадства, решил, что у него рак, хотя оказалось, что такое ухудшение вида и общего состояния было вызвано защемленным нервом. Причиной головных болей ее матери оказались неправильно подобранные очки. Я был уверен, что у нее опухоль мозга. Однажды я, так же не без скрытого злорадства, сказал Люси, что понял, отчего ее папаша столь бурно и чувственно прощался с нами, когда мы в один из уикендов заехали в Бирмингем навестить ее родителей. Причина эта хотя и скрытая, но разгадывается весьма легко – неужели она не поняла, что это было специально для нее разыгранное прощание навсегда с человеком, которого буквально распирало от гордости, ибо он мог сказать своей дочери, что умирает? Она прямо-таки взорвалась: