Бен Хетч - Всюду третий лишний

– Доминик! – испугано воскликнул я.

Она бросилась ко мне и обхватила мою шею руками.

– Я женщина-скорпион, которая уходит тогда, когда наступает беда, – она, оторвав голову от моей груди, подняла на меня глаза и несколько раз решительно кивнула головой, как бы желая подтвердить только что сказанное, а затем, снова уткнувшись лицом в мою грудь, добавила: – Я никогда не проявляла ответственности по отношению к Джону.

Я принялся убеждать ее в том, что это неправда – ведь она постоянно звонит ему; и не ее вина в том, что все так получилось. Ведь разве она могла знать, что мать Джона заболеет, после того как она уйдет от него. Я старался найти более убедительные аргументы в подтверждение своих доводов.

– Это просто стечение обстоятельств, черная полоса, – сказал я, повторяя одно из суждений Люси, какими она пользовалась в разговорах со мной.

– Нет, – ответила Доминик, не отрывая лица от моей груди, – я знала, что мать Джона больна… до того, как ушла от него. Пойми, я действительно женщина-скорпион, – повторила она, вставая с табурета.

Вернувшись из туалетной комнаты, она промокнула глаза салфеткой. Ее настроение, казалось, снова переменилось.

– Так вы думали, что заболели, – сказала она, со смехом толкнув меня в бок, и вновь расхохоталась; потом одним глотком допила свой стакан и, изобразив на лице безмятежно-счастливую улыбку, объявила: – Половина одиннадцатого. Пойдем. А то Карлос, лежа в палатке, подумает невесть что.

Она с комичной миной завертела головой по сторонам, изображая волнение и обеспокоенность Карлоса.

– Где это она? Чем она там занимается? Вокруг нее целый рой бабников, а она выбирает, с кем из них сбежать? А может, она звонит своему мужу?

Мы пошли назад в кемпинг.

– Да, я убеждена в том, что твой брат был отличным парнем. А сейчас я скажу Карлосу, что ты довел меня до слез, – сказала она, когда мы подходили к палаткам, и через секунду добавила: – Да нет, я шучу. Спокойной ночи.

И нырнула в палатку.

Кит!

Где ты и что делаешь? У тебя все в порядке?

Сейчас около полуночи, а примерно полчаса назад мне послышался какой-то шум, и я включил фонарик и стал смотреть, в чем дело. Когда луч фонарика скользнул по палатке Карлоса и Доминик, она закричала: «В чем дело, Кит?»

Я ответил, что слышал, как вблизи кто-то ходит.

– Да это зайцы. Спи, – сказала она, а затем добавила, но уже более примирительно: – Если будет страшно, кричи, – кроме нас, поблизости никого нет.

Тон, каким это было сказано, еще больше расположил меня к ней. Наивно было бы надеяться на то, что она должна меня утешать, но то, что она никоим образом не считала это абсурдным, на самом деле выглядело еще более абсурдным.

Через несколько дней после того, как Дэнни пришел в себя, его перевели из реанимационного отделения в обычную палату. Палаты в Германии не такие большие, как английские, сохранившиеся в неизменном состоянии со времен Флоренс Найтигайль: немецкие палаты – это расположенные по обеим сторонам коридора маленькие комнатки, в каждой из которых установлено по две койки. Койка, на которую положили Дэнни, стояла у окна, выходящего в парк. Теперь все внимание врачей было сконцентрировано на его памяти и речи. Миссис Фрейр, приходя в палату, садилась на край кровати Дэнни и показывала ему карточки, на которых были изображены предметы повседневного обихода – дом, автомобиль, чайник, – и Дэнни пытался вспомнить, что это. Мистер Бринкман, физиотерапевт, массировал ему руки и ноги, стараясь вернуть жизнь парализованным мышцам.

Мы наметили для Дэнни нетрудные задачи – через неделю он должен будет не только перечислить всех членов нашей семьи от самых младших до самых старших, но и всех своих родственников в Англии; через две недели он без посторонней помощи должен будет начать ходить в столовую и есть горячую пищу.

Однако минуло три недели с того дня, как к Дэнни вернулось сознание, но он все еще не узнавал никого из нас. Общаться с ним было все равно что говорить с кем-нибудь по трансатлантической телефонной линии двадцать лет тому назад. После того, как вы обращались к нему, он не менее пяти секунд смотрел на вас ничего не выражающими пустыми глазами, и только потом по его лицу можно было понять, что он пытается сформулировать ответ. Затем он говорил, но его бессвязная и шепелявая речь больше походила на невнятное бормотание до бесчувствия пьяного человека.